Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

Никто же даже не отреагировал на слова чародея. Измотаться и устать от валом идущих событий – одно другого мрачнее – успели все.

Погребение провели на третий день, на холме за городом, там же, где всегда предавали огню оставивших этот мир жителей города. Дольше тянуть было уже нельзя, но раньше все никак не могла улечься всколыхнутая суета, а открывающиеся ворота меж миром живых и мертвых суеты никак не терпят. Император очень сильно нервничал по сему поводу, и видели это все. Помнится, сиятельный ран Янгор поинтересовался – тихо, как-то безнадежно: что, государь Император опасается, что покойные господа поднимутся и сами пойдут искать виновных в своей смерти? Лорд Мааркан вспылил сперва – но потом признался: да, опасается. И полагает своим долгом не допустить подобного осквернения памяти своих соратников и друзей. И что мертвым не должно за живых выполнять их обязательства.

Отчего-то каждое слово этого почти случайно слышанного разговора врезалось Нэйту в память – не вытравить. А ведь, печально подумал Кинн, прозорлив, куда как прозорлив герцог Янгор. Я бы, скажем, даже умерев, непременно пошел и свернул голову отравителю, если бы знал, кто это сделал… Уаллэн, наверное, и знал – кого-то же он проклинал, в самом деле.

В душе бесцветным комом распускалась пустота – все дальше и дальше тянулись ее плети.

И город словно за одну ночь выцвел, побелел – праздничные красные знамена сняли сразу же, как новость просочилась из дворца в город, а сейчас, накануне похорон, на стенах и шпилях расцвели белые цветы траурных штандартов. Белый – извечный цвет скорби, боли и небытия. Цвет смерти. Цвет зимы, которая все никак не хотела, кажется, выпустить из своих цепких когтей несчастную гаэльскую столицу.

Во всяком случае, так казалось Кинну Нэйту.

Народу собралось много, места отчетливо не хватало – но Кинн чувствовал, что вокруг него практически все держат пустое пространство буквально на один шаг. Видимо, настолько сильно от него во все стороны плескало черным, неподъемным – смесью горя, ярости, боли, еще чего-то, так что касаться этого было тоже больно. От этой тщательно оберегаемой пустоты вокруг тоже было плохо.

Плохо сейчас было вообще ото всего.

Все было неправильно, не так, все было так, как не должно ни в коем случае было быть.

Восковое неподвижное лицо лорда Ардэйха. Белее снега, белее даже дрожащих на холодном ранневесеннем ветру в несомкнутой ладони на груди бусинок подснежников.

Подснежники-амарилли. Кто-то из магов, кажется, добыл самых первых цветов – или просто заставил их расцвести пораньше – в знак уважения к горю кланов. Но на них смотреть было отчего-то еще больнее. Как чудовищно неправильно вообще все! Даже эти грешные цветы. Хрупкие, слабые. В беспомощной неподвижной ладони.

«Он вообще-то лилии любит… любил. И фиалки» – некстати в голову лезет всякая ерунда. В прошедшем времени о друге и побратиме тоже думать не получалось. От этой необходимости было еще больнее, хотя куда еще – было непонятно.

Да еще эти цветы… Белые капельки-бусинки на зеленых стеблях не сочетались вообще с тем, как привык думать о Старшем Ардэйхе Кинн. Вся эта беспомощность, хрупкость… покорность. Неправильно, нет, все не так! Его брат вообще не должен, не имел права выглядеть так! Слабым, беспомощным! Мертвым, в конце концов!

Не вытерпев, Кинн шагнул вперед, решительно сжал безвольные пальцы мертвого побратима, сминая зеленые стебли дрожащих в горсти цветов. Не полураскрытая ладонь, но стиснутый кулак напротив не бьющегося более сердца – так правильнее. На миг показалось – и в бесстрастном мертвом лице что-то изменилось, проступила какая-то ожесточенность.

Нет, она и не уходила никуда. Умирающий с яростными проклятиями не может выглядеть умиротворенным и отрешенным.

Отчего-то стало если не легче, но хотя бы… понятнее.

Кинн медлил, пытался найти какие-то слова, которые он, кажется, должен был сказать… но не мог выдавить из себя ни звука.

Отпустить ледяную руку, убрать брошенную ветром тонкую черную прядку со снежно-белого лба. Заставить себя шагнуть назад.

Чья-то рука стиснула его локоть, Кинн не стал оглядываться, чтобы узнать, чья – но то, что кто-то нарушил его личный кокон, почему-то показалось нужным и правильным. Кинн глубоко вдохнул холодный воздух, не чувствуя его вкуса.

Принесли факелы.

«Я отомщу. Я клялся в этом тогда, когда нам было по двадцать лет – и я помню каждое свое слово» И беззвучно прошептал, едва шевеля губами:

– Nipa úar th’fhuil-siu lim-sa for talmain in tan not digél – не остынет кровь твоя, что на землю пролилась, когда месть моя свершится. Ниппа уар… лим-са фор талмэйн… тан нот диге…

Именно так звучала та, давняя, полудетская еще по их тогдашнему возрасту, клятва.

Nipa úar…

Взметнулось высокое пламя, скрывая момент, когда растворится граница мира туманов и мира живущих.

Три высоких погребальных костра.

Три огромных, неизъяснимых боли.

Одна месть.

Эхом мыслей – речь Императора – жаль, почти не слышал начала.

– Одна месть, ибо покушение совершено на всех нас, тех, кто стоит во главах кланов. И ляжет она отныне в мои руки – руки правителя, что обязан отвечать за всякого, кто рожден в этой земле. Обязан отвечать за тяжесть императорского венца – и легшую на мои плечи милость Сокрытых, вручивших его мне. Именем Зора я был коронован – и мне не остается ничего, как и править – его же именем. Нас пытались поссорить, дети и друзья мои. Но я не допущу ни смуты, ни междоусобицы в моей земле – и поэтому сейчас все, кто здесь, все дети горных кланов слушайте мою волю. Я запрещаю самовольно брать на себя право мстить за погибших Старших. Я, государь гаэльской земли, найду тех, кто виновен, найду тех, кто оставил меня без братьев по духу и делу, а корону – без опоры и поддержки в непростое время сразу после войны. Я покараю преступников – со всей мощью и гневом, на которые только способен. Память и честь ушедших будет чиста – клянусь. Своим венцом и престолом. Клянусь. И всякому, кто нарушит или подвергнет сомнению мое слово, говорю – приравняю сие к измене общему делу.

Речь была встречена гулом – скорее одобрительным, хотя и изумленным.

Амир наблюдал за действом, стоя чуть в стороне от основной группы народу – внимательно смотрел в напряженные спины, вслушивался в тихие голоса. Почему он не пошел ближе, проститься с друзьями – он сам толком не мог себе объяснить. Просто стоял себе, как примерзший к месту, не шевелясь. Многих он знал из тех, кто собрался сейчас на этой горе, за городом – но далеко не всех.

Вдруг слух уловил какой-то посторонний звук.

Стук копыт.

Неужели кто-то опоздал? Вряд ли.

Вот и собравшиеся не повернулись, когда по холодной земле тихо, но вкрадчиво зацокали копыта трех… нет, четырех лошадей. Судя по звуку – Амир почему-то слышал его на удивление явственно – лошади были неподкованные.

Повернуть голову, посмотреть?

Почему-то и шевелиться вообще не хотелось, но, подчиняясь амировой воле, угол зрения все же сместился – теперь Амир видел, откуда донесся звук. Чуть в стороне, у самой кромки тропы, по которой все пришли, в самом деле топтались три лошади под седлами, но без седоков. На четвертой же восседала печальная незнакомая женщина, слишком легко одетая – в одном только белом платье, без плаща, без верхней туники даже. Волосы у нее были огненно-рыжие, в холодном сером окружении пылающие, как красная пронзительная осенняя накидка клена в облетевшем лесу – нестерпимо ярко, почти как кровавая клюква на стылой земле, которой кто-то густо посыпал обочину тропы на всем протяжении хода процессии – кто и зачем, непонятно.

Всадница в белом сидела на светло-серой, как туман, лошади, две других были гнедыми – их поводы она сжимала в правой руке. Слева же топтался беспокойный вороной конь с белой стрелкой на носу, поводья его были намотаны на луку седла. На него всадница иногда тихонько шикала, и конь тут же успокаивался.

Она кого-то ждала, понял Амир. В самом деле, когда в низкое белесое небо повалил густой темный дым, а пламя погребальных костров стало так высоко и опаляюще-горячо, что стоявшие вокруг вынуждены были отступить в сторону, от скопления народу отделились три фигуры. Наглухо запахнутые плащи и низко надвинутые капюшоны на головах не давали толком рассмотреть их,