Острова в Эмбердарке - Брендон Сандерсон

говорили о том, что она лейкист — это родственное, но не совсем то же самое, что альбинос, как у людей. Ей говорили, что она скорее похожа на белую тигрицу. Символ двух миров. Но некоторые говорили, что за каждым великим знамением следует несчастье, как доказала судьба её родителей…

— Ты, — произнес Фрост, — так прекрасна, Иллистандриста. Для меня честь быть здесь, с тобой, в этот самый важный день.

Он не стал говорить, что хотел бы, чтобы здесь были её родители. Этому не суждено было случиться. Она глубоко вздохнула и протянула руки в стороны.

Первый рассвет коснулся её, и она впитала свет. Он стал частью её, и та сущность, что была скрыта внутри Старлинг все эти тридцать лет, вырвалась наружу, величественная и сияющая. С крыльями, с драконьей сталью чистейшего серебра, с чешуей, сверкающей белизной с легким переливчатым блеском.

С этим превращением Старлинг — наконец-то — почувствовала, что она на своем месте.

Книга первая: Закат

Глава первая

Шестой на Закате подкрадывался к муравью-убийце.

— Яда этой твари, — прошептал он, бесшумно ступая вперёд, — хватит, чтобы убить лошадь. С тобой или со мной она и подавно справится без труда. Их называют трёхшаговыми убийцами. Потому что после укуса у тебя остаётся всего три шага.

Он не сводил глаз с крошечного насекомого, притаившегося на нижней стороне листа — почти невидимого, сливающегося с естественным пятнышком на листве. Закат повертел в пальцах дымящуюся ветку и скользнул вперёд.

— Они часто цепляются за нижнюю сторону листьев, — тихо говорил он. — Люди задевают их, не замечая, и муравьи переползают на одежду. В джунглях Патжи никогда нельзя быть до конца уверенным, что не несёшь на себе одного из них. Смерть может прийти с крошечным укусом спустя много часов после того, как ты миновал их гнездо.

Ещё шаг. Он поднял ветку.

— Дым, — прошептал он, — твоя лучшая защита. Он усыпляет их. — Он поднёс ветку снизу к листу, позволяя дыму подниматься вверх и окутывать насекомое. — Либо двигаешься с предельной осторожностью, надеясь и молясь Отцу, что был достаточно осмотрителен.

Муравей не уснул, как должен был — потому что, если присмотреться, становилось видно, что это всего лишь рисунок. Чёрные точки, нанесённые на лист изображали смертоносное насекомое.

Он обернулся к аудитории из детей и родителей. Большинство почти не обращали внимания. Он опустил дымящуюся ветку и постучал костяшками по стеклянному террариуму с живыми экземплярами. Тот стоял рядом с муляжом — оба использовались для демонстрации.

— Вы даже не представляете, как вам повезло, — сказал он. — Видеть это в безопасности. Настоящих, живых муравьёв-убийц. До современной эпохи мало кому выпадал такой шанс.

Дети смотрели на него пустыми глазами. Один пускал слюни. Их юные авиары — птицы, цеплявшиеся за плечи и головы, — тихо перещёлкивались между собой.

— Я закончил, — добавил Закат.

Жидкие аплодисменты. Ему всегда это казалось… странным. Он не любил, когда ему хлопали. После этого люди двинулись к другим экспонатам, несколько детей жаловались, что им скучно, один плакал без видимой причины.

Закат вздохнул и покосился на террариум с одними из самых смертоносных созданий во всём мироздании. И почувствовал… жалость. Вот чего он не ожидал. Когда-то эти насекомые внушали ужас самым искусным трапперам. Теперь — букашки в банке.

Это злило его, без всякой разумной причины — ведь он сам был отчасти виноват в том, что они оказались в заточении. Весь этот парк с его невольными экспонатами, демонстрирующими опасности внешних островов, и наглядными объяснениями того, какой была жизнь раньше, — всё это существовало благодаря ему. Возможно, он не ловил этих зверей, но именно он подписал им приговор.

Вздохнув, он отвернулся от вольера и пошёл забирать Сак из ближайшего авиария. Птица с гладким чёрным оперением выделялась среди остальных. У всех посетителей здесь были авиары — разноцветные, всех мастей, — но никто не мог сравниться с Сак: её чёрным окрасом и более острым клювом. Когда он взял её она склонила голову, глядя на другое плечо. Пустое. Она всё время искала.

— Знаю, — сказал Закат. — Я тоже по нему скучаю.

И он пошёл бродить. То, что когда-то, во времена его работы на Патжи — самом опасном из островов, — было чревато смертельной опасностью. Каждый шаг — риск гибели, за каждым деревом и в каждой ложбинке — новая угроза. Пять лет спустя его инстинкты всё ещё твердили, что так вот лениво расхаживать — опасно. Странно ли, что он тосковал по тем дням?

На нём была его старая экипировка — штаны- карго и застёгнутая на все пуговицы рубашка, — из-за чего он выделялся в этом городе, полном ярких платьев и пёстрых накидок. На улице слышался гул новых видов транспорта — с моторами, ревущими как звери. Технологические дары Верхних.

Взглянув на небо, он заметил парящий там корабль. Снова переговоры, снова встречи, снова дары и обещания. Чужаки теряли терпение на этой примитивной планете, населённой упрямым народом и ценными птицами. Сколько ещё Верхние будут ждать? У него были мысли о том, что можно сделать. Он держал их при себе — никто не спрашивал. Неужели Вати не могла снова прислать за ним? Подумаешь, ударил одного сенатора. Наверняка он это заслужил.

Закат продолжал идти по парку. Люди иногда останавливались и показывали на него пальцем. Знаменитость, что ли. Последний траппер Патжи — его призвали вручать медали за секреты, которые он же и раскрыл. Он попросил их построить этот парк, чтобы сохранить наследие трапперов, и они построили. Это был последний раз, когда они его слушались.

Официально он в парке не работал, но любил приходить. Чтобы помнить. Может, это была плохая идея. Может, это значило искать боль — видеть всех этих созданий в клетках. Зная, что втайне он один из них. Реликт дней, сметённых прогрессом. Оставивших после себя человека без цели, который пытается, хоть и безуспешно, пугать детей.

Он нашёл Туку — директора парка. Та руководила работами над новым экспонатом. Тут собирались поселить кошмарников. Безумие, сказал бы он раньше. Но здесь поселили его самого, так кто знает?

Тука была шумной, коренастой женщиной. У неё были длинные чёрные волосы, и она носила оранжевое. Всегда. Для Туки оранжевый был почти религией.

Из-за этого она походила на фрукт.

— Закат! — окликнула она, поворачиваясь от новой постройки. — Я не знала, что ты сегодня придёшь!

Он