Жизнь Ассанды Дельрини - Александра Европейцева

class="p1">Она набрала побольше воздуха в лёгкие, скривила хорошенькое личико и заревела. Громко, отчаянно, на весь двор. Слёзы градом катились по щекам, плечи тряслись, кукла в руках ходила ходуном.

— Па-а-па! — завывала она, как любила делать, когда хотела разжалобить отца. — Аса на меня ругается! Я просто поиграть!

Отец, который души не чаял в дочерях — обеих, без разбора, — тут же растаял. Он шагнул к девочкам, присел на корточки и, утерев слёзы Тайми, мягко сказал:

— Ну что ты, маленькая. Аса не ругается. Она просто переживает за свою вещь.

— Но я хочу поиграть! — всхлипнула Тайми, и её голос дрогнул так жалобно, что даже Аса, привыкшая к этим сценам, почувствовала укол совести.

— Я куплю тебе в городе на следующей неделе точно такую же.

— Но я хочу сейчас! А-а-а!!!

— Ладно, — сдалась Аса, тяжело вздохнув. — Играй. Но аккуратно. И потом сразу отдашь.

Тайми, мгновенно перестав плакать, расплылась в счастливой улыбке и чмокнула сестру в щёку.

— У меня самая лучшая в мире сестра!

— Вредина маленькая! — ворчливо произнесла Аса.

Отец рассмеялся, встал и, подхватив обеих дочерей на руки, закружил их так, что у Асы засвистело в ушах.

— Правильно, волчонок, — сказал он, опуская их на снег и потрепав Асу по тёмной макушке. — Волки не ссорятся и живут стаей. Мы с вашей мамой никогда не ссоримся.

Девочки переглянулись и хмыкнули. Не ссорятся? Ну-ну.

Из пристройки вышла Имана, уже в платье, поправляя волосы. Она посмотрела на мужа, на дочерей, на куклу в руках Тайми, и, покачав головой, улыбнулась.

— Берис, ты опять им потакаешь.

— Ничего подобного, — притворно обиделся отец. — Они сами разобрались между собой

Она не знала, что это одно из последних воспоминаний, которое останется с ней на всю жизнь. Тёплое, светлое, на фоне белого-белого снега.

Но сейчас, прижимаясь щекой к матери, Аса просто улыбалась. И засыпала. Под мерный стук волчьего сердца.

Эпизод два. Роковая ночь

Карета мерно покачивалась на рессорах, увозя их прочь от душного блеска королевского дворца. Аса сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как мерно проплывают за ним тёмные силуэты придорожных сосен, выхваченные из мрака масляными фонарями.

Было скучно.

Она должна была бы чувствовать восторг, упоение, благоговение. В конце концов, она впервые в жизни присутствовала на королевском балу. Мать потратила целый месяц, чтобы сшить им с Тайми восхитительные платья из дорогого шелка, потому что герцогиня Дельрини не могла допустить, чтобы ее дочери выглядели дурнушками. Отец, обычно такой суровый, весь вечер смотрел на неё с непривычной, почти растерянной гордостью. А она…

Она перебирала в памяти лица, мелькавшие в бальном зале. Герцоги, графы, министры. Все они, наряженные в парчу и бархат, сияющие драгоценностями, говорящие высокопарными, пустыми фразами, казались ей… картонными. Игрушечными. Как солдатики в оловянном войске, которые не умеют ни драться, ни выть на луну.

«Скучные», — подумала Аса.

Король тоже разочаровал. Вместо могучего воина, чей голос гремит над полем боя, она увидела сутулого, усталого мужчину с мешками под глазами и кислой улыбкой. Он обменивался любезностями с её отцом, рассеянно поглаживая свою тощую бородку. И в нём не было ни капли той древней, суровой силы, о которой слагали легенды.

«И это — король?» — мысль была почти кощунственной, и Аса, покосившись на мать, сидевшую напротив и задремавшую от укачивания, спрятала её подальше, в самую глубину.

Отец, Берис Кувел, сидел рядом с матерью. Он не спал. Смотрел в окно, на чёрную стену леса, и его рука лежала на эфесе старой сабли, которую он всегда брал с собой в дорогу. Простой офицер, получивший в жёны герцогиню, он до сих пор не привык ни к роскоши, ни к церемониям. Как и его старшая дочь.

«Ску-у-учно», — снова протянула мысль Аса, и ей вдруг отчаянно захотелось обернуться. Уже сейчас, прямо в этой душной карете. Распугать лошадей, заставить кучера, этого важного, напыщенного индюка, завизжать от ужаса, и умчаться в лес. В прохладный, пахнущий хвоей и сырой землёй лес. Там, где её место. Она знала, что пока не может. Но хотелось.

Мать зашевелилась, не открывая глаз.

— Не ерзай, Аса, — устало сказала она. — Платье изомнёшь.

— Хорошо, мама, — ответила Аса, и замолчала, прикусив язык.

Аса перевела взгляд на младшую сестру, Таймилу. Та спала, свернувшись калачиком на коленях у матери, прижимая к груди тряпичную куклу. Её светлые волосы разметались, рот приоткрылся, и она сопела тихо, безмятежно, видела, наверное, какие-то свои, детские, яркие сны.

«Хорошо тебе», — подумала Аса с лёгкой завистью. — «Скучно тебе никогда не бывает».

Карета свернула с главной дороги. Аса узнала этот поворот, за которым начинался крутой подъем, где колёса всегда начинали скрипеть, а лошади тяжело дышать, одолевая подъём. Внизу, в долине, уже должны были замаячить огни родового поместья.

Карета внезапно дёрнулась, накренилась, и Асу бросило вперёд, к спинке переднего сиденья. Она успела упереться рукой, чувствуя, как под ладонью скользит гладкая, холодная кожа обивки. Отец выпрямился, его рука сжала эфес сабли. Мать открыла глаза, и в них мелькнула тревога.

— Что случилось? — голос Иманы был спокойным, но Аса, знавшая мать, услышала в нём некоторую настороженность.

Карета остановилась.

В тишине, наступившей после того, как затих стук колёс, было слышно только тяжелое дыхание лошадей да где-то вдалеке ухал филин. Отец откинул шторку, выглянул в окно. Снаружи было темно, только фонари, прикреплённые к карете, отбрасывали тусклые, маслянистые пятна света на усыпанный щебнем край дороги.

— Кучер слез, — сказал Берис, и в его голосе зазвенел металл. — Осматривает колесо.

Мать переглянулась с отцом. Тот чуть заметно покачал головой, и Аса поняла этот жест. «Не выходи. Жди».

Кучер постучал в дверцу.

— Ваша светлость, — голос его, низкий, хриплый, звучал виновато. — Беда. Колесо треснуло, прямо по ступице. В гору с таким не подняться. Я уж и не знаю, как так вышло, никогда такого не было. Может, камень попал.

Он говорил складно, сокрушённо, и в его запахе, который Аса чуяла даже сквозь щели в дверце, не было лжи. Только досада, огорчение и сожаление.

— Позвольте, я погляжу, может, починить удастся. А коли нет, так господину до замка недалеко осталось. Верхом, по хорошей дороге, меньше часа. Лошадь отстегнуть, она смирная. А госпожа с девицами подождут тут, в карете. В ней тепло, не дует. А я уж присмотрю.

Отец молчал. Смотрел на мать. Та чуть заметно кивнула, и Берис открыл дверь.

— Хорошо, — сказал он. — Сейчас выйдем, ты глянешь колесо.

Аса вдруг почувствовала, как внутри неё, где-то