Стрела, монета, искра - Роман Евгеньевич Суржиков

прежде казалась ему невесомой, сейчас же она была хотя и легче стекла, но все же заметно тяжелее воздуха. Поднес Предмет к прорехе в тенте, чтобы солнечный свет озарял святыню. Взял двумя пальцами за обод, щелкнул по меньшему кольцу. Оно закрутилось — дивное, как и прежде. Но что-то странное было в этом вращении, чем-то отличалась картина. Две дюжины раз уже видел Хармон Сферу и любил ее больше, чем родную мать. Он не мог не заметить странности: ось вращения стояла не так!

Он ударил посредине, и закрутиться должно было соответственно — вокруг оси, стоящей вертикально. Однако, глядя на мельтешение бликов, Хармон смекнул: ось вращения располагается под наклоном. Он остановил Сферу и щелкнул снова. И вновь она закрутилась под тем же наклоном, вокруг той же косой оси.

Что за диковина! Нет у Сферы никакой оси! Граф проводил пальцем в зазоре меж колец, показывал! Внутреннее кольцо висело свободно и могло вращаться в любом направлении. Хармон вновь остановил вращение и сделал то же, что некогда Виттор Шейланд: сунул палец в щель и повел по окружности.

Палец наткнулся на ось!

Два крохотных прозрачных стерженька удерживали меньшее кольцо внутри большего! Они были едва заметны, но все же осязаемы: один в верхней части, второй — в нижней. Они и задавали ту самую ось, к которой теперь намертво было привязано вращение кольца!

Скоты! Нечестивцы, святотатцы! — с ненавистью подумал Хармон. Они вставили эти стержни и заневолили Светлую Сферу! Сделали так, чтобы она могла вращаться лишь в одной плоскости! Зачем только им понадобилось это чудовищное надругательство?! У кого поднялась рука осквернить святыню?!

Но в следующий миг он оцепенел от ледяного ужаса. Картина сложилась, все встало на свои места и получило объяснение: странная тяжесть Сферы, и то, что ее оставили в развалинах крепости под такой скверной охраной, и даже то, что Хармону-торговцу сохранили жизнь и дали возможность сбежать! Подлинная Сфера — творение Бога-Ювелира, преодолевшее пять покровов тверди, прибывшее из Подземного Царства, — находилась неведомо где, во власти изощренного злодея.

Хармон держал в руках подделку.

Подделка!

Он таращился на нее тупо, как баран. Слово билось в его голове, будто муха в бутылке.

Подделка. Подделка. Фальшивка. Обманка. Подделка. Копия.

Кто это сделал? Как он сумел? Как осмелился? Что теперь делать Хармону? Как спастись? Как оправдаться?

Ни единого ответа. Только слово: подделка. Фальшивка.

Подделка.

Торговец все не отводил от нее взгляда, когда снаружи донесся требовательный окрик:

— Остановитесь!

Фургон встал.

Хармон спешно завернул копию в тряпицу и сунул под одеяло. Даже будучи фальшивкой, эта вещь выглядела достаточно чудесной, чтобы убить за нее девятерых человек, в том числе двух женщин и двоих детей.

— Кто из вас Хармон-торговец?

Хармон Паула раздвинул завесу:

— Я, добрые господа.

Всадников было четверо. Под ними были крепкие кони, сродни курьерским. На поясах — мечи, на мундирах — дельфины и снопы пшеницы, гербы Великого Дома Лабелин.

— Его светлость герцог приказывает вам прибыть во дворец. Следуйте за нами.

Твою праматерь!

Глава 37. Искра

21—24 июня 1774 года

Фаунтерра

Морис Лабелин убил моего отца.

Какое странное чувство: ведь я почти не знаю этого человека. Видела раз на балу и раз на параде. Проезжала через его земли, останавливалась в гостинице в его столице. Все.

Каков он? Толстый, некрасивый. Туповатый, если судить по глупой перепалке с шутом на балу. Жадный и упрямый: выжимает максимум из торговой монополии своего герцогства, нещадно дерет пошлину за проезд. Не лишен сноровки: сумел втереться в близкое окружение владыки, нашел для Валери место при дворе. Больше ничего не знаю о нем. Туманный силуэт. Можно ли ненавидеть того, кого не знаешь?..

А Фаунтерра тем временем готовилась к Софьиным дням — празднику любви и материнства. Прихорашивалась, чистила свои золотые перья, наряжалась гирляндами, пестрела цветами. Каждый вечер улицы заливались искровым светом, а в небе громыхали фейерверки. Каждое утро по дорогам проезжали пузатые поливалки, и мостовые блестели влагой, играли солнечными бликами.

Морис Лабелин убил моего отца, — думала Мира, сидя на подоконнике с чашей вина. Красное сухое, восполняющее кровь, строго предписанное лекарем. От него боль притуплялась, клонило в сон… Лабелин убил моего отца. И барона Росбета — своего собственного вассала, и сира Адамара — близкого друга Бекки. Мире следовало бы ненавидеть убийцу. И она ненавидела, но как-то тускло, не жгуче. В том ли дело, что Лабелин едва знаком ей? Или в ее северной крови? Или в болезни?

Кровопускания, как и обещал лекарь, исправно отнимали силы. Встать на ноги сделалось непростой задачей. Подняться по лестнице в башню — в глазах темнеет. Прочесть несколько страниц — рябит в глазах, шумит в голове. Приступы боли налетают до того внезапно, что лучше всегда находиться около кресла или постели. После визита к леди Лейле Мира больше не покидала дом. Она смотрела на жизнь из башенного оконца. Жизнь кипела и шумела, гремела копытами о булыжник, надсаживалась пьяными песнями, шумела фонтанами. Все больше всадников и карет, все ярче гербы, все белее рубахи.

— Слава владыке! Слава Софье — Праматери любви! Слава невестам! — все громче звенела столица.

Морис Лабелин разрушил мою жизнь. Морис Лабелин убил отца, думала Мира и ждала. Лежала на груде подушек, взбиралась на подоконник, пила вино или кофе. Ждала. Следовало бы сделать что-то, но она не могла придумать действий более разумных, чем ожидание. Она обещала Марку сообщить имя преступника… но Марк знает все то же, что и Мира. Это именно он дал ей последний довод: неслучайно Лабелин сводит дружбу с генералом Алексисом. Уж конечно, неслучайно!

Со дня на день черная карета протекции повезет Лабелина и Грейсендов на эшафот под кровожадные вопли толпы. Вот этого ждала Мира, и это не происходило. Фаунтерра сияла, встречая праздник.

Целых два дня леди Сибил не заходила к девушке. Ванден, что иногда проведывал Миру, рассказал о причине: погиб лорд Кларенс — императорский конюший, альтер графини.

— Как погиб?!

Некий нортвудский барон вызвал Кларенса на дуэль и заколол. Счел, что связь конюшего с графиней, хотя вроде бы и одобренная священным писанием, все же пятнает имя графа Элиаса Нортвуда. Словом, барон вступился за честь сюзерена. Ванден в подробностях и не без удовольствия описал поединок. Рыцарь, похоже, недолюбливал Кларенса.

— Вот миледи и не заходит к вам, — окончил Ванден. — Не хочет делиться своей