Демон по подписке, или Контракт на попаданку - Дарина Ромм

Постоял ещё немного, затем материализовал одеяло и накрыл им сладко спящую красавицу. Сбросил с себя одежду и скользнул к ней под одеяло — пусть привыкает просыпаться рядом со мной. Прижал к себе её податливое во сне тело и закрыл глаза, млея от удовольствия. Спи, милая. Оставим наши ссоры и объяснения на завтра — а то, что они будут, я ни секунды не сомневаюсь.

Но пока ты спишь, и я могу просто обнимать тебя. Вдыхать твой запах, слушать лёгкое дыхание и мечтать о том, как однажды ты ответишь на мои чувства…

Я погладил её по спине и не удержался — забрался пальцами под ворот халата. Погладил нежную кожу на плече и замер, когда она вдруг выгнулась, прижалась ко мне упругой грудью, обхватила руками за шею.

Запрокинула лицо и, не открывая глаз, прошептала:

— Станислас, поцелуй меня… Пожалуйста.

30

Марина

«Честный бес» Аметист вернул меня в ту же спальню, откуда взял. Откланялся и исчез — не успела я оглянуться.

Со скуки прошлась из угла в угол, не зная, чем заняться до прихода Станисласа. Ни телевизора, ни книг в комнате, естественно, не было. Некоторое время глазела в окошко на ровные газоны и расчерчивающие их белоснежные дорожки — и вдруг дико захотелось спать. Видимо, действие лечебного отварчика целителя до сих пор не закончилось. Или суматоха в ректорском кабинете вылакала из меня все силы.

Неважно. Главное, через пять минут после возвращения в свою — не свою — комнату я вскарабкалась на кровать, на минуточку прилегла и тут же заснула. Несколько раз честно приоткрывала глаза, затем «только на секундочку» закрывала — и снова уплывала в прелесть сонной нереальности.

Один раз мне показалось, что в комнате кто-то появился. Попыталась приоткрыть глаза, но именно сейчас ко мне пришло самое сладкое видение.

Снились ласковые руки, трогающие меня. Нежно гладили спину, разгоняя по ней сладкие волны. Волос касались поцелуи и чьё-то тёплое дыхание. По шее пробегали кончики пальцев, оставляя после себя дрожь удовольствия.

И голос… Жаркий, жгучий. Шептал слова, от которых таяло моё сердце — мне никогда не говорили такого. Не только сердце плавилось — тело тоже предательски потянулось к ним, всё сильнее отзываясь желанием.

И я полетела им навстречу. Скользнула к настойчивым прикосновениям, к дыханию, целующему мои волосы и виски. Губы сами потянулись к чужим губам, уверенные, что они помогут погасить разгорающийся пожар, и простонали то, что вообще не должны:

— Станислас… Поцелуй меня…

— Моя девочка, — прозвучал хриплый шёпот в ответ, и наконец его губы накрыли мои, заставляя застонать от удовольствия. Боже, как же хорошо!

Поцелуй был неторопливым, со вкусом, будто с моих губ пили чудесный нектар, жалея упустить хоть каплю. Язык ласкал, сплетался с моим, словно приглашая на танец. Руки — всё такие же нежные, но уже нетерпеливые и настойчивые — пробирались туда, где всё горело от нестерпимой жажды чувствовать их.

И они не подвели — вот уже кончики пальцев на моём голом животе. Трогают, гладят, рисуют красивые узоры — не знаю откуда, но я уверена, что узоры красивы. Прохладные губы касаются вершинок груди, такие контрастные с его жарким дыханием, что я мгновенно покрываюсь мурашками. Дурацкая мысль «когда же я успела раздеться», тает, уносимая горячим, обжигающим шёпотом.

Я слышала своё имя, и в его звучании было столько любви, что я вздрогнула и проснулась — со мной не может такого быть, даже во сне… Лучше не надо, потом будет больно…

— Марина… — голос уже наяву, и я окончательно вынырнула из сладкой неги.

— Что ты творишь⁈ — с трудом прошептала, глядя в чёрную бездну глаз напротив. Почему чёрные, если они медовые с золотом?

— Ты звала меня, Марина, — мужская ладонь зафиксировала мой затылок, не давая отвернуться.

И снова его губы на моих — уже без всякой осторожности. Нетерпеливо, голодно целуют. Язык врывается в мой рот, требуя принимать его бесстыдные ласки. Заставляя таять от настойчивой жадности и захлёбываться собственными стонами…

— Станислас, прекрати, — выдохнула, когда он на миг отпустил мой рот, чтобы перебраться на шею. Легко покусывать и тут же зализывать вспыхивающие каким-то нереальным удовольствием места его ласк.

— Пожалуйста, — зашептала, цепляясь за его обнажённые плечи, чтобы меня окончательно не унесло в это невозможное безумие.

Он замер на миг и отодвинулся с длинным стоном. Откинулся на подушку рядом со мной, закрыл глаза и молча лежал, тяжело дыша. Потом произнёс насмешливо, словно ничего такого и не произошло:

— С огнём играешь, Марина. Сгорю из-за тебя в горниле страсти, а тебе потом с тётушкой Велветиной за меня объясняться. Ты в курсе, что её все боятся?

Повернул ко мне лицо и уставился смеющимися глазами — снова золотисто-карими.

— Она кошмар и ужас нашего клана. Её даже мой прадед боится, а он не боится вообще ничего — только тётку Велвет. А я всегда был её любимчиком, и за меня она любого порвёт.

— Ничего, нового любимчика найдёт, — буркнула я, старательно отводя взгляд от его лица. Красивого, с горящими золотом глазами и насмешливыми губами. Губами… Вспомнив, что они только что со мной проделывали, разозлилась и кубарем скатилась с кровати. Встала на ноги и… И снова кинулась на кровать.

Щучкой занырнула под одеяло, натянула его до самого носа и завизжала:

— Ты когда успел меня раздеть, чудище рогатое⁈

31

Неделю спустя

Марина

— Следующий! — крикнула я в приоткрытую дверь, выпрямила спину и придала лицу строгое выражение. Как-никак, при исполнении!

— Раса, вид магии, возраст и желаемый факультет? — задала положенный вопрос очередному абитуриенту, — или, как их тут называют, «соискателю» — лопоухому румяному пареньку с роскошным угольно-чёрным вороном на плече.

Птица смотрела в мою сторону пустыми равнодушными глазами, в отличие от её хозяина, взиравшего на меня так, словно я была вершителем его судьбы.

Увы, молодой человек, я тут всего лишь статист, регистрирующий желающих поступить в академию.

— Ведьмак, целительская магия, — сообщил парень неожиданно густым басом, совершенно не подходившим его тщедушной фигуре. — Мне тридцать восемь лет, поступаю на лекарский факультет.

Я аккуратно заполнила положенные графы в толстой регистрационной книге, как всегда тихо хихикнув над графой «возраст». По меркам этого мира мои тридцать четыре года, и правда, были почти детскими. Не зря леди Велветина сказала, что я совсем девочка. Эх, была бы у меня магия, сама бы могла поступить в академию!

Погрустив в душе