Летнее зелье - Бен Ааронович

усложнить его расследование, и недостаточно, чтобы помочь существенным образом. Я сказал ему, что работаю над гипотезой: что бы ни случилось с их телефонами, это произошло по дороге к перекрёстку, где их бросили. Я сказал, что мне нужно провести обследование всей деревни, поэтому он одолжил мне Доминика, поскольку тот был местным парнем, с которым люди будут разговаривать, и мы отправились.

В Рашпуле было сто семь отдельных жилищ, и мы быстро вошли в ритм: Доминик отвлекал домовладельца/жильца/собаку, пока я отлучался заняться тем, что Доминик начал называть моими «вудуистскими штучками». По крайней мере, пока я не сказал ему перестать это называть, и он переключился на «психические штучки», что было ненамного лучше.

Около четверти домов были пусты, их обитатели уехали в отпуск за границу. Во многих других жили люди среднего и старшего возраста, некоторые на досрочной пенсии, другие ездили на работу в город. Одна из вещей, которая меня поразила, — это нехватка маленьких детей. Пройдись по домам на улице или в квартале в Лондоне, и ты был бы по уши в ребятишках. Но в деревне было много свободных комнат, много ухоженных садов и ни одного брошенного грузовичка «Тонка» или самодельной ловушки из «Лего», спрятанной в траве.

Мы сделали перерыв на чай в тени большого дерева с красновато-коричневым стволом, чья крона раскинулась, как на китайской иллюстрации. Мужчину, который сделал нам чай, звали Алек, он работал на дому инженером-программистом. Его жена преподавала в частной школе за пределами Херефорда. Оба их ребёнка выросли и переехали в Лондон. Их сад располагался на террасе, с которой открывался вид на церковный двор и, дальше, изгиб долины, спускавшейся к Лемстеру. Большие деревья в дюжине оттенков зелёного и коричневого создавали лоскутное одеяло света и тени вдоль переулка. Было так тихо, как в Лондоне бывает только на рассвете в летнее воскресенье или в постапокалиптических фильмах.

Мы с Домиником молча выпили чай и продолжили работу.

За весь этот бессмысленный процесс ни один житель не отказался впустить нас или не возражал против того, что мы осматриваемся, что я нашёл жутким, потому что всегда есть один такой. Но Доминик сказал, что нет.

— Не в сельской местности, — сказал он.

— Дух общины? — спросил я.

— Да, — сказал он. — И ещё каждый узнает, что они не сотрудничали, что люди сочли бы подозрительным. В деревне такое прилипает на поколения.

Когда делаешь что-то достаточно часто, быстро учишься оптимизировать. Я рано понял, как выявлять каменные предметы, хорошо удерживающие вестигию, и как улучить несколько минут тишины, чтобы считать. Я подумывал научить Доминика — любой может, если есть с кого начинать. Но я решил, что у Найтингейла будут свои соображения по этому поводу. Тем не менее, я сократил время до примерно десяти минут на дом, с получасом на две фермы, прилегающие к главной деревне.

На фермах было полно вестигии. Запах свежескошенной травы в переоборудованном амбаре, фырканье и сопение лошадей у каменной стены на полпути по главному переулку. Кто-то был очень несчастлив около двухсот лет назад на кухне бунгало — ловкий трюк, поскольку я определил, что это место построили в середине семидесятых. Ничего яркого, ничего недавнего. Всё это был фон. Меньше активности, чем на улице в Харингее[3].

В полдень мы остановились перекусить у мамы Доминика в бунгало. Она сама развозила угощение поисковым командам, так что мы вскрыли её невероятно огромный американский холодильник, размером с криогенную капсулу, с устройством для производства льда и всем прочим. Он был по-дурацки полон для одинокой пожилой женщины, обслуживающей полностью теоретический гостевой бизнес.

— Половина моей семьи останавливается здесь по вечерам, — сказал Доминик, когда я спросил. — Думаю, она видится с нами чаще теперь, чем когда мы все жили в одном доме.

Я собрал бутерброд из немецкой салями с ломтиками помидоров и салатом, на упаковке которого было написано «Продукт Испании». Цельнозерновой хлеб из каменной муки, сказал Доминик, был из пекарни в Херефорде. «Я купил его позавчера».

Пока мы ели, Доминик открыл на планшете карту Ordnance Survey.

— Ты уверен, что… — Он посмотрел на меня в поисках подсказки, но я был слишком занят жеванием. — …«магическое событие» не произошло в деревне, да?

Я кивнул.

— Что, если телефоны подбросили после события не дети, а кто-то другой?

Я проглотил.

— Например, похититель?

— Или третья сторона, которая нашла телефоны и оставила их на перекрёстке, чтобы их нашли.

— Чтобы сбить нас со следа?

— Или потому что не хотели, чтобы кто-то знал, что они были в этом районе, — сказал Доминик.

— Но это уже два дня по телевизору, — сказал я. — Если бы они не были похитителями, разве они не объявились бы уже?

— Ты же знаешь, так не работает, — сказал Доминик.

Он был прав. Представители общественности печально известны тем, что не спешат добровольно делиться информацией, если думают, что это может их подставить — даже в таких серьёзных делах, как пропавшие дети. Они могут колебаться днями, и часто они пытаются передать информацию каким-нибудь окольным путём.

— Думаешь, они могли уже позвонить на горячую линию? — сказал я.

— Ага, — сказал Доминик.

В таком деле, как это, должно быть, уже были тысячи звонков. Но хорошая новость в том, что какой-то другой бедолага уже проделал основную работу по отработке.

Мой телефон зазвонил, и я проверил — это был номер Беверли.

Я