Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

предателей на плаху, и это тоже – понял? Сколько бы не потребовалось на это времени! Не смей позорить клан – иначе… ты меня знаешь. Получишь так, что и не снилось. Я сказал! И вообще, пожалей хотя бы Мэльен – неужели тебе совесть все это дерьмо позволит оставить только ей разгребать!?

– Хорошо, брат, – Кинн наконец смог нормально вздохнуть – точно разжался стальной обруч, сдавливавший грудь. – Я понял. Прости меня…

– Вставай, страдалец, – Уаллэн протягивает руку сидящему другу. – Иди и живи свою судьбу – покуда не встретимся мы на новом круге. Я тебя запомню – запомни и ты. Крепко запомни. И меня. Да и себя самого тоже.

Кинн сперва бездумно принял предложенную помощь, а потом уже сообразил, что, верно, прикосновение мертвого Охотника проморозит ему ладонь насквозь, до костей – но ничего особенного он не почувствовал. Рука как рука. Холодная настывшая шершавая кожа перчатки, жесткая сильная хватка, уверенный мощный рывок на себя – и все. Ничего. Перед ним снова никого не было. Откуда-то ветром нанесло лошадиное ржание и голоса гончих.

Непримятый снег напротив. И метель осталась где-то в вышине – над землей уже было тихо.

В груди неудержимо разгоралась необъяснимая теплота, о существовании которой Кинн уже, казалось, успел позабыть.

«Ты никому не сможешь об этом рассказать – иначе забудешь сию же секунду обо всем, что в этой метели с тобой было – но можешь ответить, что тебя пожевала да выплюнула Зорова Охота. Так оно и было, по сути. Зор – справедливый бог, поверь» – в голове снова прозвучал голос побратима – и смолк, теперь уже окончательно.

Метель угасала, небо начало потихоньку светлеть – в разрывах тяжелой облачной ваты проблеснуло нестерпимо-синим, ярким, как клановый плащ.

Кинн глубоко вздохнул – и повернул обратно, к городу. Уголки глаз жгло соленым, горячим – но на губах проступала слабая, измученная улыбка. Впервые за все это время.

Он выполнит то, что должен. Будет жить и будет идти к своей цели – хотя бы чтоб облегчить эту ношу для Мэльен, прекрасной строгой Мэльен Ниалл-Ардэйх, сестры его лучшего друга, его названного брата – той, что была им обоим в свое время кем-то вроде одновременно и воспитательницы, и соратницы в подростковых проказах.

Больно все равно все еще было – но с этой болью он хотя бы сможет жить, понял Кинн. Жить – не позоря клан, идя к цели, зная, что рано или поздно достигнет ее – и сможет открыто и честно смотреть в глаза родных. И что после – если у него все получится – им будут даже гордиться. А что еще нужно было горному? Он и раньше жил только этим – ежедневно стараясь быть гордостью для своего клана – сможет и сейчас.

А самое главное – глухой беспросветной пустоты вокруг больше не было. Мир снова вернулся на свои места – пока что скупыми слабыми мазками, как только начатая картина – но вернулся.

За гранью туманов иное время. Метель там и не думала кончаться – или же она просто ушла из земель живущих туда, уступив солнцу Зеленой Луны положенную власть? Наверное, так.

Охотник Дикой Погони, вышедший из снежного крошева в мир живых, с метелью же ушел обратно – и собственные следы на снегу прихватил. Незачем. Пусть лучше побратим думает потом, что привиделось.

«Ага, конечно! С роду он верил только в то, что руками потрогать можно – ну так что ж, думаешь, теперь что-то изменилось?» Да нет, конечно… Не изменилось. Потому он и был уверен – тот выправится. И оплеуха на пользу только пойдет.

Живая, горячая кровь скупой полосой через тыльную сторону кисти и камень в перстне жгла руку даже сквозь плотную кожу перчатки. Этот жар точно молил – возьми! Искра силы – к чему ей гаснуть? Поднеси к устам, не оставляй гаснуть это сияющее, горячее без толку – и сразу станет теплее. Здесь же так холодно! А пара капель ничего не изменит.

Нет, не стоит. И да, изменит – начав вести себя, как бездушный хищник, остановиться сложно. Если хочешь остаться собой – не стоит увлекаться играми в такое.

Скупо улыбнувшись в снежное марево, наклонился, зачерпнул горсть снега, потер перчатку – розоватые хлопья упали под ноги. Искра обжигающего, манящего обещания силы – погасла.

Лучше и не начинать, чтоб не пришлось отвыкать.

Заемная сила, добытая из чужой крови, стирает память – это он уже понял.

Уаллэн Ардэйх слишком дорожил тем, что он привык считать своим – и память не была исключением.

Обратная дорога до города для Кинна показалась длиннее во много раз – силы грозили покинуть его буквально в любой момент. Но отчего-то пропал самый главный мучитель – изматывающее ощущение тщетности всего вокруг. Смысл в самом деле не уходил – только для понимания этого Кинну нужна была очень сильная встряска. И он ее получил.

«Запомни меня».

Еще один долг – но не тягостный. Почему-то вовсе не тягостный, хотя по сути – мало чем отличающийся от прежних. Главное, что помогало все же упрямо переставлять ноги и не помышлять малодушно о смерти – понимание, что все-таки время у него есть. Ему разрешили это – взять больше времени для выполнения клятв.

«Пока не побелеет вновь Зеленая Луна? Вот, уже побелела – и мне дали еще времени. Кажется, я понимаю… я знаю, что должен делать дальше»

Добрел до города, а там и до своих покоев добрался с чувством полной телесной разбитости – но при том изнутри Кинн себя чувствовал точно прополосканным, промытым начисто этой метелью. Упал, как был – только сил и достало содрать с себя мокрую одежду – на кровать и уснул, немало что на полные сутки.

Без снов, без тяжелых и мучительных видений, безо всего.

Пробудившись же – обнаружил в волосах своих выбеленные сединой пряди, ровно ярко-белая изморозь осела – у элро всегда, если уж оставляет время и пережитые горести седой след в волосах, так будет он ярок, будто свежевыпавший снег.

Долго, яростно умывался, приводя себя в порядок.

Случайно наткнулся на полке на темный флакончик – тот самый, еще одна порция «Мертвой лозы». Задумчиво смотрел на него, взвешивая в ладони, прислушивался к себе – все равно внутри отзывалось тянущее, болезненное. Темная жидкость внутри флакона все равно оставалась вожделенной – ибо сулила избавление от этих страданий. «Если пристрастишься к „Мертвой Лозе“ – так говорят, потом без нее обойтись ой как не мед становится» – припомнил Кинн.

Вздохнул.

И коротким, резким движением приложил фигурное стекло о край бронзового умывальника.

В прозрачной воде поползли багряные разводы, быстро истончаясь, сходя на блекло-розовое.

«Память должна быть крепка – я обещал запомнить. „Лоза“ выедает ее – а этого я себе не могу позволить».

Глава 10. Стань собой

Впрочем, без чужой помощи Кинну было – он понимал – сложно бы справиться.

Все дело было в том, в чьих руках эта помощь могла покоиться… да.

К кому с подобным идти?!

Звали его Эхтайнн. На лекаря, врача он походил меньше всего, пожалуй – если бы вы полагали, что врач непременно должен выглядеть подобно какому-то ученому мужу, алхимику или магу. То есть – собранным, сосредоточенным и очень, очень спокойным. Созерцательным. И великодушным, конечно. Лекарь же, мастер спасения жизней…

Собранности и сосредоточенности в Эхтайнне хватало – зато вот всего остального боги не пожаловали. Он мрачно-ехидно кривился, подергивая по-волчьи длинным костистым носом над горсткой осколков, сметенных в небеленый льняной лоскут и притащенный неведомо зачем по его личному велению. Мальчишка-слуга, принесший этот лоскут с его провокационным содержимым, давно испарился. Кинн тоскливо подумал, что и сам бы с радостью последовал его, мальчишки, примеру, но ведь он же добровольно и сдался во власть этого умника с жестокой усмешкой и суровыми, колючими глазами.

Лекарь был темно-рыж, как старая медь, и безжалостно-остер, как клинок – что в речах, что взглядом. А статью своей и с лица больше напоминал воина, если не разбойника, не уступая в этом самому лорду Кинну. Впрочем, сейчас оный лорд выглядел не грозно, а скорее несчастно – придерживая гудящую голову ладонями и мрачно зыркая на лекаря, он ни словом не возражал тому, да и не собираясь начинать – понимал справедливость возможных попреков. Прекрасно понимал. Но лекарь пока что помалкивал – как-то уж слишком долго и задумчиво.

Еще раз шумно понюхал остатки злополучного зелья, скривившись – и размашисто шагнул вперед, одновременно кладя руку на горемычную голову пришедшего за исцелением.