Чернозимье - Александр Зимовец

— Кстати, что у вас было с Ки? — спросил он вдруг, вперив в меня тяжелый взгляд.

— Да, собственно, ничего, — ответил я, опешив немного. Хотел было прибавить что-то вроде «так, целовались пару раз», но вовремя осознал, насколько жалко это прозвучит.

— В самом деле? — недоверчиво произнес он. — Видите ли, Руман, Ки предстоит стать императрицей в этой грядущей империи, матерью наследника ее престола. Было бы крайне… неудобно, если бы выяснилось, что на ее репутации есть какие-то пятна.

— Эм… нет, никаких, — проговорил я. — Во всяком случае, мне о таковых неизвестно.

— Я верю, — герцог кивнул, но искренней его уверенность мне не показалась. — Так вот, я начал про то, что вера в грядущее величие зародилась во мне неспроста. Хотите, я расскажу, откуда она?

— Я весь — внимание, — произнес я, стараясь сохранять великосветский тон. На самом деле, этот разговор начинал меня тяготить. Но сказать его светлости, что я ему не исповедник, было бы слишком бестактно.

— Я начну с самого начала, — произнес герцог, вальяжно устроившись в седле. Отчего-то мне подумалось, что эту речь он давно приберегал для подходящего случая и, возможно, даже репетировал. — Я с раннего детства знал, что буду герцогом. И что больше никем стать не смогу. Это всегда тяготило меня.

Многие бы сказали, что я бесился с жиру, и что они с огромным удовольствием поменялись бы со мной местами. Однако посмотрите на это с моей точки зрения.

Едва я слез с деревянной лошадки, как мне ежедневно начали внушать, что мой долг — готовиться править страной. Сидеть часами на скучных приемах и заседаниях малого совета, тщательно держать осанку, а также поскорее жениться и обеспечить страну наследником.

Я видел, как нес свое бремя мой отец. На людях это был образец монарха, каменная статуя, а не человек. Каждое слово, срывавшееся с его губ, было веским и точным, осанка безукоризненной, взгляд пронзительным и строгим.

Но стоило ему остаться наедине с семьей, он становился на целую пядь ниже, а движения делались ленивыми и расслабленными, словно он безумно устал тащить на себе какую-то невидимую тяжесть. Я знал, что эта тяжесть — власть, и с ужасом ждал того дня, когда она ляжет на мои плечи.

А еще мне ужасно не хотелось жениться. Ни одна кандидатка мне не нравилась. Любая из аристократок Тарсина смотрела на меня, и видела только корону и мешок с деньгами. Это настолько явно читалось на их лицах, что даже в пятнадцать лет я, неопытный юнец, прекрасно это видел и испытывал жуткое отвращение. Горничные моей матери казались мне куда более честными и женственными.

Герцог усмехнулся, и его взгляд потеплел от приятного воспоминания, но он тут же вернулся к каменному выражению лица, словно спохватившись.

— Наконец, уже унаследовав корону, — продолжил он, — я сам понял, что пора, и выбрал себе жену среди дочерей палатинских аристократов из-за моря. Моя Зоя была хороша собой, прекрасно образована, с ней было приятно, и, наверное, я даже ее любил. Но после свадьбы на меня сразу напала тоска. И я знаю, отчего она меня одолела: я вдруг понял, что теперь — все. Все интересное в жизни случилось. У меня теперь есть корона, есть жена, но больше ничего мне не достигнуть, и всю оставшуюся жизнь я буду вариться в мелких интригах придворных, в торговле с двумя-тремя заморскими портами, в постоянном выклянчивании денег армией, которая ни с кем не воюет, и монастырями, где давно не верят в Мучеников.

Это был тупик, понимаете, Руман? Понимаете, каково это, в тридцать без малого лет знать всю свою дальнейшую жизнь, вплоть до грядущей кончины в окружении родственников, ничуть не соболезнующих и готовых передраться из-за наследства?

— И что же было дальше? — спросил я. Мне польстила его откровенность — чувствовалось, что его светлость далеко не с каждым вот так разговаривает по душам. Я подумал, что, должно быть, стал вторым человеком, которому он все это рассказывает — после Киры, конечно же.

— А дальше жизнь продемонстрировала мне, насколько сильно я заблуждался, — сказал он. — Сперва Зоя тяжело заболела и очень быстро угасла. Я срочно выписал лучшего лекаря из Синтифа, но он не успел приплыть — она умерла у меня на руках. Затем, когда я молился со слезами мрачного отчаяния на глазах, мне впервые явилась Ки. Вы, Руман, наверное, один из немногих, кто может понять, насколько это было… потрясающе.

Я вздрогнул, вспомнив ту почти уже стершуюся из памяти ночь, когда я впервые увидел лицо Киры, стоя на пороге Артемова дома и разгоняя сгустившиеся в голове алкогольные пары. И как потом встретил ее, блуждая по темным коридорам между мирами. Да, «потрясающе» — это, быть может, даже недостаточно сильное слово.

Кира была для меня путеводным маяком весь первый год моего пребывания в Чернолесье, и как мне было не понять герцога, в жизни которого она сыграла такую же роль?

— Вижу, вы в самом деле понимаете, — продолжил герцог, кивнув. — Она предсказала грядущее наводнение, и я успел вовремя приказать возвести дамбу. Раскрыла заговор моего конюшего, у которого после были найдены изобличающие его письма. Но главное, она была настолько красивой и настолько… неземной, что ли? И я понял, что такое ангельское создание не могло явиться к простому смертному.

Вседержитель и все его Мученики для чего-то избрали меня — для чего-то великого. И когда с юга, из карнарских земель стали приходить тревожные слухи, я стал догадываться, к чему именно призван. И Ки подтвердила мои догадки. Освободить страну от зла, которое кроется в Чернолесье… а затем и от много другого зла. Не это ли самое достойное призвание? И как мне было не поверить, что оно именно мое?

— Да, это немудрено, — кивнул я. — Я, вот, тоже поверил…

Его светлость бросил на меня такой взгляд, словно я сказал чудовищную бестактность.

Дальше мы ехали молча, и минут двадцать спустя я не выдержал этого молчания, коротко извинился и сказал, что мне нужно проведать вверенное мне подразделение, после чего ускакал вперед.

* * *

Наступление Тарсинской армии развивалось триумфально. Несколько мелких городков открыли его светлости ворота, встречая его, как освободителя. В каждом из них он говорил прочувствованную речь перед притихшей толпой, глядевшей на него с обожанием.

Речь была почти везде одна и та же, но поскольку слушатели менялись, это было неважно. Я же чувствовал себя частью обслуги рок-звезды, гастролирующей с новым альбомом.

Суть выступления его светлости сводилась к