Бог-без-имени - Андрей Алексеевич Кокоулин

— А Мтаг?

Они поднялись по короткой лестнице.

— Думаю, добывает второй ключ. Мы встретим его у третьего. Я знаю, где это. Садись, здесь, кажется, лавка.

Фьольвир ладонью нащупал гладкое дерево, уселся, вытянув ударенную ногу.

— Здесь темно? — спросил он.

— Как у Хэнсуйерно в мертвецкой, — ответил Унномтюр.

— А что у него там?

— Мертвецы и темнота, что еще?

Фьольвир ощутил щекой легкий ток воздуха.

— Кажется, тянет слева, — сказал он.

— Я посмотрю.

Унномтюр оставил спутника одного. Его шаги звучали все глуше, пока не пропали совсем. Фьольвир нащупал конец лавки, подвинулся и лег. Всюду был свет. Под смеженными веками паучок притих. Так бы и лежать, подумал Фьольвир. Слепота его не пугала. Кажется, и так он видел слишком много лишнего. Одних мертвецов столько, что иной за всю жизнь не увидит.

Разве я герой? — подумалось ему. У героя нет сомнений и есть желание подвига. А у меня наоборот. Сомнений — целая гора. Спасай мир, спасай. Плыви, беги, мерзни. Спасай. Ой-да, потом, конечно, все хором скажут: какой ты молодец, Фьольвир Маттиорайс! Сам Йорун пожмет руку: добро пожаловать в Тааливисто! Лучшее место для таких, как ты!

А еще, наклонившись, шепотом добавит: место с собой рядом выделить не могу. Пойми, это не в моих божественных силах.

Ну и стоишь, в общем, и улыбаешься, как… герой.

Надо ему это?

Так-то, если подумать, у него — своя правда. Как у Унномтюра или Мтага. Если ее попытаться оформить в слова, то, наверное, получится набор усталых ругательств. А что? Правда разная, бывает и такая. Его правда — он не герой. Даже когда ватангером ходил по городкам и селам юга, подряжаясь на грязную и тяжелую работу за несколько монет. Даже когда в Выкормышах целую ночь с отцом рубился с эггвельснаке. Как вспомнится — мороз по коже. Лет десять уж назад…

Фьольвир вздохнул. Он почти задремал, когда с шумом появился Унномтюр и согнал его с лавки.

— Сейчас, — пробормотал он, перетаскивая что-то, невидимое Фьольвиру. — Переночуем здесь. Башня нежилая, отдельная, но оно и к лучшему. Местность я не узнал, темно. Что тут за люди или нелюди — не понятно. Так что пока без света, зато шкуры нашел и мешковину.

— Крысы пищат, — сказал Фьольвир.

— Это как раз не страшно, — заявил Унномтюр. — В плохих местах крысы не водятся.

Он принялся что-то подтаскивать, составлять, прилаживать одно к другому. Скрипели ножки, звонко постукивали друг о друга деревянные бока. Потом зашуршала раскладываемая мешковина.

— Все, ложись, — сказал Унномтюр. — Я тут из лавок вроде лежака соорудил.

Фьольвир слепо протянул руки. Унномтюр помог ему заползти.

— Как?

— Ничего, — сказал Фьольвир, вытягиваясь.

— Ну а я рядом.

Унномтюр слегка подбил спутника в бок, заставляя подвинуться. Какое-то время они лежали неподвижно. Наброшенные шкуры пахли сыростью и гнилью. Фьольвир смотрел в свет и слушал дыхание товарища. Унномтюр, кажется, постукивал по дереву костяшками пальцев.

— Светло, — сказал Фьольвир.

— Наоборот, ночь, — проговорил Унномтюр и зевнул.

— Не хочу быть героем, — помолчав, сказал Фьольвир.

— Это странно, — лениво заметил Унномтюр. — Все люди хотят быть героями. До богов, понятно, не дотянуться. А героем может оказаться каждый. Ну, так людям думается. Так они хотят думать. Тогда и песни, и саги, и женщины, и внимание и почет.

— И кровь.

Унномтюр вздохнул.

— Ты снова о Хворвике?

Фьольвир приподнялся, поправляя мешковину.

— Нет, не о нем, не только о нем, — сказал он, вновь укладываясь. — Но мы просто… Почему только кровь и мертвецы? Идем по тонкому пути — кровь. Сходим с него — мертвецы. И снова кровь.

— Такова нить судьбы, — сказал Унномтюр.

— Но ведь Утойи уже нет.

— Значит, нашей судьбой ведает Мтаг, раз мы его преследуем, а кровь и мертвецы — это его подарки.

— Не хочу, — сказал Фьольвир. — Я бы по-геройски посидел в таверне за ужином.

— Давай поспим, — предложил Унномтюр. — Возможно, утром будет тебе таверна. Огни в домах я видел.

— Лопатку свиную бы, — пробормотал Фьольвир. — Только хорошо прожаренную. Без крови. И хлеб. И голову сыра.

— Тоже без крови?

— Иди ты.

Фьольвир поддал спутнику локтем.

— Думаешь, мне легко? — сказал вдруг Унномтюр. — Думаешь, мне не хочется все бросить и сказать: да идите вы все изначальной тьме в самую задницу? Я помню, как Йорун на мне срывался. А это бывало часто, арнасон. Нрав у Йоруна тот еще. Искры и молнии. Помню, как Стергрун гонял меня по всему дворцу до изнеможения, а когда я падал, резал мне спину. «Встать, воин! Поднимайся, трус!». Я помню, как Накки предавала меня. От скуки, из любопытства, что за наказание изобретет мне Йорун, просто от резкой перемены настроения. Среди богов и богинь это в порядке вещей — предавать. И у меня гораздо больше причин ничего не хотеть, арнасон. Тьма так тьма. Пусть макафик делает свое дело, а вахены — свое. Но я здесь.

Он умолк, потом толкнул Фьольвира плечом.

— Спишь?

— Нет, — ответил Фьольвир. — Думаю.

— О чем?

— Обо всем.

— Знаешь, — негромко сказал Унномтюр, топнув ногой на крысиный писк, — когда ты единственный можешь что-то сделать, спасти, сохранить, бездействие жжет сильнее огня. А мы можем, арнасон, мы можем остановить Мтага. Какой бы он ни был, а мне дорог этот мир. И боги дороги. Даже Хэнсуйерно с его женой. И Накки я люблю, пусть потом Йорун хоть каждый день подвешивает меня за яйца.

— Больно, должно быть, — заметил Фьольвир.

— Больно.

— То есть, никто больше.

— В том-то и дело. Только мы, арнасон. Наверное, это не очень приятно, быть таким героем, — сказал Унномтюр. — Когда не спросясь, когда уже одной ногой в Тааливисто… Но больше некому, арнасон.

— Да я понял, понял.

— Все будет потом.

— Я понял.

— И Хейвиска твоя…

— Все, заткнись.

— Спи, арнасон. Все будет.

— О, боги! — воскликнул Фьольвир и накрылся шкурой с головой.

Правда, все равно было светло. Но свет был неяркий, и Фьольвир скоро уснул. Он не видел, какУнномтюр встал и перебил, передушил всех крыс в помещении. Писк выводил его из себя.

Проснувшись, Фьольвир обнаружил, что слепота его кончилась. Он помотал головой, поморгал. Из полутьмы проступили сложенные из камня стены, упирающиеся в низкий сводчатый потолок. Из мебели — только лавки. Из бокового прохода тянуло прохладой. Часть стены там розовела от света.

Унномтюра рядом не было.

— Эй.

Прихватив шкуру, Фьольвир направился к выходу. Короткий коридор вывел его к началу взбегающей вверх лестницы и чудовищному пролому, лишившему башню арочных дверей и большей части стены. Есть раны, считающиеся смертельными. Для башни пролом, похоже, явился как раз такой раной.

По черной земле,