Горицвет - Диана Чайковская

входа. В иные времена Андруш сказал бы, что это скорее хлев для прихрамовой скотины, – теперь же радовался, что сыскалось хотя бы такое. Слабое, жуткое – а ведь есть! Значит, зреет истинная вера, подобно зерну, что упало в хорошую почву.

Впрочем, по словам хозяйки, церквушку наказал выстроить какой-то купец: захотел, чтобы его похоронили «по-иноземному».

– Мужики и взяли брёвен, натаскали, заложили как надо, – говорила она. – Даже этот… как его… крест, во! Крест сделали из двух поленьев.

Сердцем Андруш чувствовал, как от постройки идёт свет и потихоньку согревает деревеньку, уничтожает тварей, гонит бесов, что пытаются залезть в души. Порог он переступил с облегчённым сердцем. Внутри было темно и сыро – ни свечки, ни лучины, ни светца для последней. Сколоченный грубо крест стоял посередине – единственный знак, отличавший церквушку от хлева. Плети не нашлось, поэтому Андруш просто рухнул на колени и принялся молиться.

В душе поднялась тоска по просторным храмам, по вымощенному каменьями полу, по позолоте и белоснежным исполинам, что держали ступени. Как тепло, как радостно было разглядывать цветные стёкла, преклоняться перед ликами и вслушиваться в тихое пение. Телом Андруш оставался в деревеньке, но душа неслась далеко за её пределы – к святым отцам, свиткам с писаниями и спокойной пастве.

– Чего стоит моя вера, если она не выдержит этого испытания? – шептал он. – Хорошо верить, когда ты сидишь в короне, одетый да сытый, но здесь… Боже, даже воздух здесь отравлен злыми духами да делами ведьмовскими! Прошу: помилуй моё сердце, позволь с честью пройти этот путь. Доверяюсь тебе!

За горькой молитвой Андруш не заметил, как порог тихонько скрипнул. Обернуться он не успел – лихорадка сдавила плечи, наслала туман и свалила его окончательно. В последний миг его голова легла на чьи-то руки, пропахшие мхом и стылой землёй. Они – единственное, что удалось запомнить.

Запах горьких трав вдарил в нос так, что он распахнул глаза и сел в постели, сдавив ладонями крестик. Цел! Ни жара, ни помутнения в голове. Значит, не тронули твари – прошли мимо и забрали с собой лихорадку.

У постели сидела девица, бледная, с чёрными косами, в которых сияли червонные ягоды. Хозяйкина дочь ли? Да ведь непохожа! Андруш бросил взгляд на ее руки: ни волдырей, ни мозолей, зато ногти – смольные. Неужто к нему приволокли ведунью?! Ай, сам ведь просил испытания – вот Бог и послал! Наверное, придётся долго её упрашивать, чтобы оставила бесовское ремесло.

Как только Андруш зашевелился, она открыла серые, как волчья шкура, глаза, смерила его взглядом и заговорила:

– Чего смотришь, как на зверя?

– Ведьмовствуешь? – хмыкнул он.

– Меня Горяной кличут, – назвалась девка. – Ох и сильная в тебе сидела огневиха! Целую ночь гнала-гнала, а она упёрлась, вцеплялась до последнего. – Она качнула головой, затряслись косицы, заалели ягоды пуще прежнего. – Но сдюжила!

От отчаяния Андруш принялся кусать губы. Над ним ворожили! И он позволил это! Малодушно ушёл бродить во тьму, пока с телом творили невесть что и невесть как.

Он прижал крест ко лбу и начал читать молитву – страстную, спасительную, ласковую. Изо всех сил хотелось верить, что Бог не отвернулся, не покинул. Это ведь проступок, не хула, не преступление. Он ведь велик и милостив, прощает воров и убийц – значит, и Андруша сможет простить.

– И впрямь скомороший сын, – девка усмехнулась. – Огневиха бы сама не ушла. Совсем слёг бы.

Только не ругаться, не кричать, что её разум погряз во тьме. Не поверит. По спине пробежал холодок. Страшно представить, что творится с заблудшей душой! А ведь девка-то – жуть! В очах плещется мёд, ягоды – как кровь Христова, косы – черны, словно Страстная ночь. Такая могла бы утащить в чащу и принести в жертву. Кольнёт ножом – и ухмыльнётся.

– А ты меня, значит, спасла. – Андруш качнул головой, умоляя себя не спорить, не стоять на своём. При-ни-мать. – Выходит, я твой должник?

– Возьми меня с собой, – Горяна облизнула губу. – Я знаю, ты едешь в столицу, да к самому князю.

Сердце бешено застучало. Ведьму – и в княжий терем?! Нет уж. Впрочем, от этой он иной просьбы не ожидал: вон как зыркает. Того и гляди – впрямь обернётся зверушкой или рогатой скотиной.

– Не могу, – в его голосе зазвенела сталь. Уж тут Андруш не уступит. – Хочешь – проси каменьев каких или коня добротного. А в столицу – не могу.

Он хотел было отвернуться, да не успел – Горяна схватила его за руку, цепко, почти отчаянно, продвинулась ближе. И с губ её полился шёпот:

– Друже, пойми, я и себя спасаю, и тебя. Тебе ведь не выжить в этих землях. Ты даже не представляешь, сколько навей родила матушка-земля, сколько упырей бродит по округе, голодных, жаждущих, – она хищно облизнулась. – А мне, может, хочется светлой веры, пусть и иноземной. Что, если я желаю коснуться вашего божка, а?

– Он Бог, – поправил её Андруш.

И замолчал, смятённый внезапным натиском. Не верилось ему, что девка и впрямь захотела стать ему сестрой по вере. Влечёт её столица да богатый терем, как любую другую. Но что, если отказом Андруш отворотит от себя Господа? Что, если Горяна и впрямь ищет убежища, да не знает, куда податься? Нельзя бежать от заблудшей души.

А если обманет – Бог ей судья.

– Быть по-твоему, – смиренно пробормотал он и вздохнул. – Род-то отпустит?

– Нет у меня рода, – резко ответила Горяна. – Померли давно уж.

Значит, сирота. Тем более нельзя отворачиваться. Оставишь – и тем самым бросишь в пламенную геенну. Нет уж, уважение людское надо не только проповедями заслуживать. Ради этого стоит и поякшаться с ведьмой. В конце концов – Андруш был уверен, – он повернёт к солнцу, к Христу и Святому Духу ещё одну душу.

Лишь бы самому не потеряться вдали от Господнего дома.

Маки на рушник ложились криво, напоминая погрызенное, растоптанное чужими сапогами солнце. Княжна Сольвейд горько усмехнулась и продолжила терзать полотно. Ничего другого ей не оставалось. Что ещё взять с седьмой дочери конунга?

Решив выразить почтение Смолеродному князю, он отправил её вместе со скарбами. В тереме Сольвейд поставили перед выбором – первая, но вряд ли последняя жена у старшего княжича, Лихобора, или первая и наверняка единственная, но у младшего, Воислава. Она выбрала последнего и из природной гордости, и из-за их похожести.

Оба были – как палка меж волчьих зубов.

– Не смотри зверем, княжна, –