Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

бусины на нить нанизаны» И тут же добавил: «Сказал бы – точно сушеный инжир, но тогда городам стоило бы быть крупнее и богаче, да и встречаться чаще. Так уж повелось, мой юный друг, что у нас города или огромны, вроде Арсага, который ты уже видел – или мелки, точно семена в винограде. И так же жмутся друг к другу по двое-трое, а меж соседними такими кучками – степи да горы, как та мякоть виноградины».

Сперва, пожалуй, путь был вовсе не однообразен, предгорья кое-где покрывали небольшие рощицы, сменяющиеся все чаще травяными океанами – пока, наконец, те не затопили собой весь окоем. И остались только вверху небо – жаркое, бледно-голубое, льющее на землю жгучий солнечный свет, да внизу океан травы, серебристо поблескивающей, местами уже выцветшей от жары и непрерывно волнующейся под дланью ветра. А меж этих двух огромных просторов ползли точки – конные путники. Затерянные в бескрайности, как песчинки на морском берегу. И осталась – неторопливо-плавная речь одного из путников. И если бы не она, думал Имбар, верно, дорога показалась бы мне бесконечной.

Северянин потихоньку начинал понимать – отчего столь непохожи на всех прочих, часто многословны в речах, и то излишне суетливы, то кажутся ленивыми, точно кошки на печи, тхабатские люди. Снова видел ясно – какова земля, таковы и люди на ней. Как северян закаляли, превращая ровно в мореный дуб и сталь, холодные морские ветра; как гаэльцев учили их неповторимой хищной повадке и умению жить каждый день, как в последний, горы и лес; как именно вечно зовущее море сделало торроссцев теми, кем они были – так и у жителей Золотой Страны бескрайние степи, пустыни да редкие, но неприветливо-колючие горные выступы с редкими вкраплениями удачных для оседлой жизни мест пробуждали внимательность к мелочам, рождали в них искусство быстрого перехода от быстроты к размеренности. И да, умение занимать бесконечно долгие отрезки времени, уходящие на дорогу по степям и пустыне, изысканно-витиеватыми речами тоже пришло оттуда же.

Речь умного и образованного южанина, полагал втихомолку про себя Амир, можно было вместо меда намазать на лепешку. Или украсить ею, точно изящным цветком, свой наряд. Разговорившись, высказал эту мысль вслух – чем изрядно повеселил Кэддира.

Тхабатец долго смеялся, а потом сообщил:

– Ты прав, мой юный друг, так и есть – искусство слов почитается столь же высоко, как и прочие умения показать себя. В знатном тхабатце важно все – и то, сколь красив его наряд, и сколь точно его владение саблей, и сколь хорош его конь – и, разумеется, сколь гладка и приятна речь, сколь изысканы слова и обороты. А сравнение ты подобрал хорошее… как раз во вкусе того, кем тебе придется скоро стать! Это надо же – вместо меда на лепешку! Прямо, чуть грубовато – но при том столь остроумно – что непонятно сразу, хотел ты уязвить собеседника или сделать ему комплимент… Боги, неужели же вы меня все же услышали!

– У нас тоже ценят хороший рассказ и красивое слово – но только в случае, когда кто-то берется за долгое повествование, или же песню. Что ни час, разливаться соловьями не принято. Думаю, вы понимаете, отчего, – Имбар чуть улыбнулся в ответ.

– Я не был в вашей земле, Та-Амир – ни у горскунцев, ни, тем более, в Гаэли. Я стар, но не настолько – она же ушла прочь с глаз так давно! А после – понятно, что было не до того. Но да, понимаю. Каждой земле – свои манеры и ухватки. Мальчик мой, тебе придется не раз и не два услышать от людей куда как менее гибких умом, что только на нашей земле все устроено верно, а прочие страны населены безмозглыми варварами! Это, увы, один из умственных недугов тхабатцев – полагать себя самыми идеальными. Я люблю свою землю – но видел на ней слишком много подлецов. Если бы мы в самом деле были зерном божьей истины, чистейшей слезою радости, что обронил на землю Светлый Огонь – то их было бы как минимум вдвое меньше! А еще эти люди говорят, что я старый закоснелый чурбан и не вижу дальше устарелых правил ничего! Устарелых правил – это они так о заветах, испокон веков служащих опорой всему пониманию тхабатского народа как единого целого…

– О!

– Не слишком любопытствуй пока что на эту тему, мой друг – ты еще насмотришься всего… полагаю, тебе еще не раз придется брезгливо морщиться от некоторых модных веяний. Эх, какая сейчас пошла молодежь среди знати! Распутная, погрязшая в неге и лени, только и измышляющая, как бы выцедить из мира побольше удовольствий – и совершенно не думающая о том, что за всякое добро прежде нужно трудиться. Таких, как мой безвременно покинувший сию юдоль друг и преемник – все меньше и меньше. Печально.

– Кэддир-паша, что-то излишне мрачные речи у вас пошли… неужели все так плохо?

– О, это обычное старческое ворчание. И, боюсь, я успею тебе им надоесть – но что поделать! Впрочем, я бы тоже предпочел в пути говорить о чем-то более приятном. Тяжкие речи лучше вести под крышей – чтоб никакое зло не услышало о наших сомнениях и страхах – и не помчалось их воплощать. Так вот – скажи-ка мне, что пуще прочего запомнилось тебе из наших сегодняшних учений?

– Пуще всего? То, как много названий у вас, связанных с золотом. Даже имя страны – Золотой Берег!

– Все так. Золото ибо – дар великий от Светлого Огня людям на земле, чтоб могли мы потрогать солнечный свет своими руками – и не обжечься об него. Именно поэтому богатый человек окружает себя золотым убранством – как благодатью богов. Именно потому любим мы и имя этой благодати, и блеск ее, и красоту. Самый почтенный из мастеров художественного ремесла – ювелир. Самый счастливый из ткачей – тот, что работает с парчою.

– Ага. А самый красивый – что увешан золотыми украшениями, точно город – флагами в праздничный день, – не удержался юноша.

– Нет, о остроязыкий друг мой, – покачал головой Кэддир, широко ухмыляясь. – Красиво наряжен тот, кто знает меру во всем. Красив же собою – тот, кто пригож лицом, телом, велик душою и гладок речью. Все не так просто!

Имбар-Амир рассмеялся – подначка удалась.

Удивительно, но за разговорами с полузнакомым пока что старым тхабатцем как-то стерлась отчасти тяжелая мрачность на душе. Дорога прошла и вовсе незаметно – хотя заняла дольше седмицы. Да, тхабатцы предпочитали считать все семериками – в отличие от привычных Амиру дюжин и полудюжин, что были универсальными для всего прочего известного ему мира.

Имение фамилии Хамэени – им оказался большой особняк из серого камня и с полдюжины построек поменьше – напоминало маленькую крепость и излишней пышностью, в отличие от городского дома Кэддира, не блистало, хотя в основном и целом – было до крайности похожим по планировке и внутреннему обустройству. В нем просто, как понял Амир, не увлекались созданием показной роскоши, обходясь тем, что сдержанно-красиво и удобно, но не велит непрестанно восхищаться. Странным образом, но это Амиру пришлось даже куда как больше по вкусу – все же на показную вычурность у него после детских лет в Эллерале выработалась неосознанная неприязнь.

Дни пребывания в этом, как оказалось, до крайности тихом и спокойном месте, оказались размеренны, выверены и даже могли бы доставить немалое удовольствие – если бы Имбар-Амир не помнил ежесекундно, отчего он тут.

Обычный день молодого северянина и его наставника включал сперва в основном усердные занятия по обучению тхабатскому – и за пару дюжин дней они сменились долгими беседами на самые разные темы на всех известных им обоим наречиях; чаще всего на том, конечно же, что был родным для хозяина имения. Помимо прочего, Амир много читал – книг у господина военного посла было несметно, и тоже на самых разных языках.

Через какое-то время ко всему этому добавились постоянные упражнения с оружием – Кэддир настаивал, что Имбару необходимо постичь умение владения непривычным для того пока что южным оружием почти столь же хорошо, сколь он умеет это делать со своим северным, прямым клинком.

Фехтовать и сражаться Амир умел – и Кэддир высоко оценил его умения – но вся загвоздка состояла в том, что его стиль ведения поединка был совершенно иным, чем принято в Тхабате.

– Ты северянин, это видно