Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

Огонь надежды.

— Сережа, — прошептал он, вставая с пола и бросаясь к кровати. — Сереженька, ты только держись. Скоро… скоро лекарство привезут. Ты поправишься. Слышишь? Ты обязательно поправишься.

Я отошла от двери. Мне не нужно было видеть больше. Я и так знала, что там происходит.

Максим обнял меня за плечи, прижал к себе. Камиль стоял чуть поодаль, глядя в окно на ночную Москву.

— Камиль, — позвала я.

Он обернулся.

— Спасибо.

Он хмыкнул. Привычно, по-старому, с той ноткой сарказма, которая была нам так знакома.

— Не за что. Я всего лишь инструмент. Ты сама загадала желание. — Он посмотрел на меня с каким-то новым, незнакомым выражением. — Я в тебе не сомневался, Варвара.

— Врешь, — сказала я.

— Немного, — он отвернулся к окну. — Но только немного.

В коридоре было тихо. Только пикал монитор за дверью, только шептался отец с сыном, только где-то далеко, в ночном городе, жила своей жизнью Москва.

А я стояла, прижавшись к Максиму, и думала о том, что у меня осталось два желания.

И что теперь я знаю, чего хочу.

По-настоящему.

По-человечески.

Эгоистично.

И это было страшно. И это было правильно.

Глава 17

В дверь позвонили.

Я отложила нож, которым нарезала грибы, вытерла руки о фартук и пошла открывать. На пороге стоял Максим. В одной руке он держал два белых пакета из «Пятёрочки», в другом букет каких-то несуразных, но милых астр. Такие обычно продаются перед входом на станции метро.

— Привет, — сказал он.

Он шагнул внутрь, наклонился и поцеловал меня. Жадно, со вкусом, с чувством. У меня даже подкосились колени.

— Привет, — выдохнула я, стоило ему отстраниться.

Максим закрыл дверь ногой, скинул пакеты на пол и начал стягивать ботинки, одной рукой прижимая меня к себе. Ммм... Точно соскучился! Значит, снова ляжем спать поздно.

— Чем пахнет? — спросил он, уткнувшись носом в мои волосы.

— Картофельная запеканка, — ответила я, улыбаясь. — С грибами и курицей.

— О, — он одобрительно кивнул. — Это хорошо. Я голодный как твой соседский кот, когда ему перестали транслировать философию.

Я рассмеялась. Кот, кстати, после истории с лекарством и больницей почему-то замолчал. То ли Камиль перестал его «усиливать», то ли у пушистого философа наступила осенняя ремиссия. Мы не проверяли, не до того было.

Максим разулся, скинул куртку на вешалку и повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по кухне, по прихожей и… замер на полке в гостиной.

На шкатулке.

Она стояла там же, где и всегда. Но крышка была закрыта. И стояла оглушающая тишина.

Максим провёл рукой по коротко стриженным волосам. Я уже успела выучить, что этот жест означал, что он что-то обдумывает, взвешивает, прежде чем спросить.

— Не выходил? — спросил он, кивнув в сторону шкатулки.

Я отрицательно покачала головой.

— Ни разу. С той ночи в больнице… Я даже крышку пробовала открыть, но она не поддаётся. Как будто он заперся изнутри.

— Хреново, — констатировал Максим.

— Да.

Я вернулась на кухню, Максим пошёл за мной следом и сел на табурет у стола. Я снова взяла нож, продолжая нарезать грибы. Он смотрел, как я кладу кусочки шампиньонов в сковороду, где уже шипела нарезанная курица.

— Варь, — сказал он тихо.

— Ммм?

— Волнуешься за него?

Я замерла с лопаткой в руке. Шипение масла, запах лука и чеснока, который я добавила минуту назад, внезапно начал раздражать.

— Да. — призналась я. — Хотя знаю, что он… ну... он в итоге будет в порядке. Камиль столько всего пережил, что наша истерика для него как лёгкая простуда. Но раньше он даже когда со Светой ругался, просто уходил на балкон и саркастично комментировал прохожих. А тут…

— А тут ушел в себя, — закончил Максим,

Я кивнула.

Картофельная запеканка — штука простая. Всего то нужно выложить слоями картошкк, курицу, грибы, лук, залив все это смесью из сметаны с яйцом и немного сыра сверху. Я делала её часто, особенно когда хотелось чего-то уютного, сбивающего тревогу. Но сегодня процесс успокаивал меньше обычного.

Максим сидел молча и не мешал. Это вообще редкое качество — просто быть рядом, когда не нужно разговоров и утешений.

Я поставила запеканку в духовку, выставила таймер на сорок минут и вытерла руки о тряпку.

— Варь, — вдруг сказал он. — А у тебя краски есть?

Я удивлённо посмотрела на него.

— Какие краски?

— Да любые.

— Ну, есть, наверное, — я пожала плечами. — на полке в гостиной глянь, там Светкины коробки стоят. А тебе зачем?

Максим улыбнулся хитрой, мальчишеской улыбкой, которая совсем не вязалась с его усталым лицом.

— Кажется, я придумал, как выкурить нашего философа.

Я замерла.

— В смысле?

— А в прямом, — он встал, чмокнул меня в щеку и направился к выходу из кухни. — Ты пока за салат отвечай. А я развлекусь.

— Макс! — окликнула я, но он уже скрылся в гостиной.

Я пожала плечами и взялась за огурец. Эх, все мужчины как дети. Вечно у них какие-то тайны.

Минут через десять, когда я уже нарезала помидоры и заправляла салат оливковым маслом, из гостиной раздался крик Камиля, резко срывающийся на визг. А потом он разразился таким отборным матом, который заставил бы покраснеть даже грузчиков на оптовом рынке. Настоящий, русский, отборный мат!

Я выронила нож и вылетела из кухни.

Гостиная предстала моим глазам в несколько сюрреалистичном виде.

Посреди комнаты на ковре стояла шкатулка, которую теперь узнать можно было с трудом. Крышка и бока пестрели нелепыми, яркими розовыми цветочками. Кто-то явно без художественного образования, но с большим энтузиазмом, разукрасил её акрилом. Круглые серединки, лепестки-закорючки, кляксы и потеки. Кое-где розовый смешался с красным, где-то с синим, создавая абстрактные разводы, достойные кисти шимпанзе в приступе вдохновения.

Рядом со шкатулкой на ковре сидел пухлый, рыжеватый… хомяк. Он был неподвижен, только нос его нервно подрагивал, да маленькие лапки, казалось, сжимались в кулачки.

Из шкатулки вырывался густой, фиолетовый дым, пахнущий оскорбленным самолюбием и чем-то жженым.

— … твою … за ногу … в … розовый … я тебе … через четыре тысячи лет … — неслось из глубины артефакта.

А потом рядом со шкатулкой появился Камиль. С растрепанными волосами и глазами, полными такого бешенства,