Дом вверх дном, или поместье с сюрпризом - Анна Светлова

Его пальцы то и дело находили мою ладонь, сжимали — не нарочито, а будто проверяя: здесь ли ещё, не стала ли призраком. Я не отнимала руки.

— Пить будешь? — спросила, когда затопила печь и поставила котелок с отваром.

Он кивнул, сел на лавку, спиной к теплу. Лицо его, ещё бледное, но уже не серое, как было в Костяной башне, оживало. Глаза — синие, глубокие — следили за каждым движением.

— Спасибо, — прошептал, когда подала чашку.

Пальцы его обожгли мои — горячие, шершавые, живые.

— Не за что, — ответила, но сердце ёкнуло.

— Не суетись так, Любава, — тихо произнёс он, наблюдая за моими движениями. — Не сгину я теперь, всё уже позади.

— Молчи уж, упрямец, — ласково отозвалась, растирая в ступке сушёные цветы зверобоя. — Теперь твоя очередь меня слушаться.

Дни текли, как ручей после дождя — быстро, звонко. Каждое утро начиналось с отвара из трав, собранных на рассвете, когда роса ещё лежала на листьях. Буян пил послушно, морщась от горечи, но не жалуясь. После завтрака помогала ему выйти на крыльцо, где он подолгу сидел, подставляя лицо солнцу, а в глазах его постепенно загорался тот самый огонь, что манил меня когда-то. Дарён грелся рядом, растянувшись на крыльце, Вранко каркал что-то своё с ветвей старой сосны.

— Сила возвращается, — проговорил Буян однажды, разминая пальцы. — Чувствую, как земля дышит, как деревья шепчутся между собой.

— Ещё бы не возвращалась, — проворчал Дарён, вылизывая лапу. — Столько зелья в тебя влили — на трёх мужиков хватило бы.

Вранко, сидя на перилах, согласно прокаркал:

— Любава знает, что делает. Видел я, как она травы собирает — с поклоном, с благодарностью. Так и должно быть.

Вечерами, когда закатное солнце окрашивало стены в золотистый цвет, мы сидели у очага. Буян рассказывал о лесных духах, о заповедных местах, о старых обычаях. Я слушала, не перебивая, впитывая каждое слово, каждый взгляд, каждую улыбку.

Силы возвращались к нему. Сначала он начал ходить по терему без поддержки, потом стал выходить во двор, а через неделю уже мог дойти до опушки леса.

В один из таких дней, когда воздух был особенно прозрачен, а небо — глубоко-синим, мы отправились на прогулку. Лес встретил нас шелестом листвы, криками птиц, запахом хвои. Солнце пробивалось сквозь кроны, золотистыми пятнами ложась на землю. Дарён бежал впереди, изредка останавливаясь, чтобы обнюхать какой-нибудь куст, а Вранко летел над нами, иногда садясь на ветки и поджидая.

— Смотри, — Буян указал на маленький родник, пробивающийся из-под корней старого дуба. — Вода здесь особенная. Попробуй.

Я опустилась на колени, зачерпнула ладонями прозрачную воду. Холодная, с лёгким привкусом мяты и едва уловимой сладостью, она наполнила тело новой силой.

— Чудно, — прошептала, вытирая мокрые руки о подол сарафана. — Словно мёд с ключевой водой смешали.

Буян присел рядом, опираясь спиной о шершавый ствол дуба. Лицо его было задумчивым, брови сдвинуты, словно решался на что-то важное.

— Любава, — начал он тихо, — давно хотел спросить... Не тянет ли тебя назад? В твой мир?

Вопрос застал врасплох. Подняла взгляд к небу, проглядывающему через листву. Да, иногда вспоминалась прежняя жизнь — городской шум, удобства, к которым привыкла, друзья... Но всё это казалось теперь далёким сном, картинкой из книги, прочитанной давным-давно.

— Скучаю ли я? — медленно произнесла, подбирая слова. — Порой накатывает. Но...

— Заповедные камни, — перебил Буян, глядя прямо в глаза. — Те самые, что ты нашла. Они могут вернуть тебя. Теперь, когда тьма отступила и проклятие снято, ты можешь уйти в свой мир.

Сердце сжалось. Вот оно что. Он отпускает меня.

— Буян, — голос дрогнул, но я справилась с собой. — Мой дом теперь здесь. Рядом с тобой, с Дарёном, с Вранко. Здесь я нашла то, чего никогда не было в моём прежнем мире — настоящую себя.

Лицо его просветлело, морщинка между бровей разгладилась. Протянул руку, коснулся моей щеки, отвёл прядь волос.

— Боялся услышать иное, — признался он. — Думал, тоскуешь по своему миру, по прежней жизни. Думал, остался у тебя там тот, кого любишь.

— Тоскую, — не стала лукавить. — Но это как тосковать по детству. Оно было, оно часть меня, но вернуться туда нельзя. Да и не хочу я возвращаться.

Буян поднялся, протянул руку, помогая встать. Стояли так близко, что чувствовала тепло его тела, видела искорки в синих глазах.

— Любава, — голос его стал глубже, серьёзнее. — Не для того я тебя нашёл, чтобы снова потерять. Останься. Навсегда. Стань моей женой.

Воздух застыл в груди. Время словно остановилось — только слышался шелест листвы над головой и стук собственного сердца в ушах.

— Стану, — ответила просто. — Куда ж я денусь от тебя?

Он рассмеялся — легко, свободно, как не смеялся давно. Обнял, поднял над землёй, закружил. Его губы нашли мои — тёплые, настойчивые. Целовал, будто хотел запомнить вкус, вдохнуть душу.

Дарён, наблюдавший за нами из-под куста, фыркнул:

— Наконец-то! А то я уж думал, до зимы тянуть будете.

Вранко, сидевший на ветке, прокаркал одобрительно:

— Вот и ладно! Значит, свадьбу скоро играть будем!

Возвращались в терем, держась за руки. Лес вокруг словно преобразился — краски стали ярче, звуки чище, запахи насыщеннее. Или это просто счастье так меняло моё восприятие мира?

В тереме Буян остановился у порога, притянул к себе.

— Любавушка, — прошептал, касаясь губами виска. — Радость моя.

Поцелуй был долгим, глубоким, пьянящим сильнее медовухи. Руки его скользили по спине, зарывались в волосы, ласкали шею. Тело отзывалось на каждое прикосновение, каждый вздох.

— Дарён, Вранко, — не отрываясь от моих губ, проговорил Буян. Голос его, низкий и хриплый, обжёг кожу горячим дыханием. — Погуляйте-ка до утра.

— Тьфу ты, — фыркнул кот, встряхивая лапой. — Пойдём, пернатый, оставим голубков. Авось к утру наворкуются.

Вранко прокаркал что-то насмешливое, но дверь захлопнулась, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев в печи да нашим сбивчивым дыханием.

Буян подхватил меня на руки легко, будто я пушинка. Ладони его шершавые сжали бёдра с такой силой, что наутро наверняка останутся следы — и я уже предвкушала их, эти отметины его страсти.

— Не рано ли? — выдохнула, когда спина коснулась шкур. Запах их, терпкий, смешался с ароматом его кожи — дымом, полынью, потом. — Ты же ещё не окреп...

Он рассмеялся — звук глухой, будто из самой груди вырвался.

— Для любви, — губы его скользнули по шее, — я всегда крепок.

Рубаха соскользнула с плеч. Холодный ночной воздух коснулся обнажённой кожи, но тут же его тело прикрыло меня — горячее,