Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

изображая тхабатца, ему самому придется помнить о том, сколь щепетильны те в малейших деталях и сколь охотно превращают любое обыденное действо в источник наслаждений и радостей и с этой целью окружают себя сложносочиненными ритуалами.

– Боюсь представить, сколько всего требуется для свадеб или же даже просто для уединения двоих, – сказал юноша как-то, и его наставник, хмыкнув, предложил прочесть на эту тему одну из самых увесистых книг в своей библиотеке. «О любви земной» называлась она. И, хоть и содержала в основе своей повествовательную линию, все же оказалась скорее подробным руководством для не слишком искушенных возлюбленных или юных супругов, чем на самом деле стремилась рассказать историю героев. Книга его развлекла – но и навеяла грусть, заставив вспомнить о собственном одиночестве. Впрочем, оные мысли следовало припрятать поглубже – Алькалеш Нари слыл тем еще повесой, и романтически грустить о чем-то ему было бы не к лицу. Тем более что – скоро предстоит выход в свет. И там нужно будет представиться с самой лучшей из сторон.

По поводу прибытия молодого Нари, будущего посла – и в честь его вступления в должность – эмир приказал устроить во дворце прием, как и было сказано Кэддиром на самом въезде в столицу, тот то ли знал об этом заранее, то ли просто хорошо разумел придворные порядки. «Не самый пышный, но весьма и весьма со вкусом устроенный, аттэ-даарун ценит нас, друг мой, считай, что нам высказали самое теплое расположение!» – пояснил Кэддир.

Не очень пышный – это, конечно, учитель тхабатских премудростей хватил. На вкус Амира-Алькалеша, этот прием был просто ослепителен. К счастью, Амир, безо всяких подсказок со стороны, заранее для себя решил, что все это для Алькалеша, а уж тот-то наверняка был бы рад всей этой пышности. «Вот и забудь на время о своей наследной нелюбви к приемам» – сказал он сам себе, и, надо признать, это помогло настроиться на нужный лад.

Сам прием был не похож на то, как подобные действа обставляли в других государствах.

Государь не спешил почтить всех своим появлением, и это как раз было понятно – гости собирались неспешно, отдыхая в дворцовом саду под растянутыми белыми пологами или в просторных залах, обмениваясь приветствиями и прохлаждаясь подслащенной розовой водой. Когда же прибыли все, кому положено – был подан сигнал к началу торжества. Началось оное с, как Амир-Алькалеш уже и ожидал, приглашения разделить трапезу со своим государем. Сперва всем гостям слуги подносили чаши для омовения рук – в воде плавали лепестки цветов, а чаши сами сказались произведениями искусства, после – с почтением препровождали на отведенное каждому место.

Когда все расселись – явился, наконец, сам правитель. Он приветствовал всех простым жестом, улыбнулся, обведя взглядом собравшихся, подошел к своему месту во главе длинного стола, уселся в раззолоченное резное кресло и, осенив чело солнечным знаком, предложил всем вкусить угощения вместе с ним.

Пир – шумное застолье, принятое и у крайморцев, и у северян, и у гаэльских феодалов – здесь преобразился в церемонную, изысканную трапезу за исключительно пышно накрытым столом, где собравшиеся в большей мере соревновались в тонкости манер и красоте тостов, нежели в самом деле интересовались содержимым тарелок. Хотя нет, тут Амир слега погорячился – угощением гости тоже интересовались немало. Беседы же были неторопливы и очень, очень сдержаны – того требовал этикет. К еде южане относились тоже с каким-то почти священным почитанием.

Самого Амира, в большей степени, интересовал владыка Тхабата – но чаще приходилось отвечать на обращения тех, кто сидел поблизости, чем удовлетворять свое любопытство.

Впрочем, рассмотреть юноша успел достаточно. Эмир Тхабата был нестар, но находился в поре величавой зрелости, лицо имел волевое и непривычно жесткое для южанина, и следовало бы тут же добавить, что этим самым выдавал с головой свой истинный характер, как тихонько шепнул на ухо Алькалешу-Амиру Кэддир, но искусно скрывал это под сладкоречивостью и благостным, чуть ленивым выражением лица. Вместо короны либо венца носил он обвязанный шелковым шарфом изумительной красоты шлем – и вот уже на шлеме-то и гнездилась корона – зубчатый обруч, в котором чередовались острые пики и миниатюрные изображения солнца со сверкающими каменьями в сердцевине. «Эмир – в первую очередь воин, король воинов, государь их и – первый средь доблестных» – вспомнил Амир. Конунги севера тоже не носили корон, зато на отделку шлемов никогда не скупились.

– Вот так и не знаешь никогда, где сойдутся север и юг, – задумчиво проронил Амир, в основном для Кэддира, но был услышан кем-то из новых знакомцев, какого-то шаха с самых южных земель. Кажется, по фамилии Атувэ.

– О, сиятельный Алькалеш, неужели вы думаете, что мы с вами столь различны! – пропел он, поняв слова молодого дворянина по-своему. – Я слышал, вы, отпрыски рода Степных Стражей, такое значение придаете подобным вещам, но никак не ожидал от столь просвещенного юноши, имеющего репутацию, подобной вашей…

– А что с моей репутацией? – улыбнулся Амир-Алькалеш, скучающе покатав в пальцах зернышко граната и наградив сидящего о правую руку от него внезапного собеседника взглядом, старательно скопированным с манеры Кэддира.

– Я слышал о вас только добрые слова! – тут же поспешил заверить его Атувэ-шах, едва не поперхнувшись. – Напротив, я речь веду о том, что вы, как мне говорили, ясно мыслящий человек – и вдруг столь… ретроградские речи! Север, юг – столь ли велики различия меж частями одной страны? Как можно разделять по столь малому признаку единый, цельный народ!

– О, вы меня неверно поняли, сиятельный шах Атувэ! Рассуждая о севере и юге, я имел в виду обычаи иных стран, что, по отношению к нам, несомненно, являются северными – и при том весьма на нас непохожими! Но, верите ли, и в обычаях народов, настолько далеких от нашего, сколь Луна далека от земной тверди, я увидел близкое нашему миропонимание, – говорил Амир-Алькалеш непринужденно, но внутреннее напряжение его, пожалуй, тому же Кэддиру было ясно, как день. Оставалось молиться всем богам, чтобы – только ему, ибо Амир-Алькалеш сразу, с первых же слов начал протягивать свою линию.

«Я не могу тут рассиживаться дольше, чем один сезон», – тоскливо думал он, глядя в тарелку – и искоса посматривая на собеседника. Верно, молодой северянин, скрытый надежно чужой личиной, страшно удивился бы, если бы смог прочесть мысли шаха Атувэ. А тот, надо признать, места себе не находил – отпрыск рода Нари глядел остро, точно был его взгляд клинком из узорчатой тахиранской стали, улыбался опасно, как сытый хищник, держался с ленивой грацией превосходства – дерзить такому опасно! Не стоило так вот с ходу провоцировать его, верно – что бы там ни говорили. Слышал Атувэ накануне приезда виновника сего торжества всякое – и что старый плут Хамэени нашел на свое место какого-то совершенно бешеного вояку, чьи мозги все умещаются только на острие сабли, и наоборот, другие возражали – что преемник безжалостен и хитер, точно сын Змеиного Духа.33

Третьи же говорили, что все это враки, и преемник ничем не примечателен, как и положено быть будущей марионетке в руках хитрого Кэддира-паши. Сейчас смотрел Атувэ и понимал – не правы все, мальчишка сложнее любой из этих характеристик, и с легкостью натянет на себя любую личину… точно так же, как Кэддир Хамэени, африт его подери! Отделавшись от пристального взгляда будущего посла ворохом каких-то пустых, но пышных и красивых, что цветы, прозываемые «облака-в-вышине», уверений, Атувэ украдкой сам перевел дух. И дал себе зарок – не слушать более сплетен и точно уж не верить тому, на что не взглянул сам.

А там и праздничное вкушение королевских яств подошло к концу – к вящему облегчению Атувэ-паши.

После трапезы, собственно и состоялась основная часть церемоний и приема.

Было много музыки и много разговоров. Были снующие туда-сюда слуги с винами, легкими закусками, фруктами и сладостями, и собравшимся стало возможным наблюдать за мальчишкой Нари издалека. И, надо сказать, не один только Атувэ принял такое решение – из тех вельмож, что постарше, многие поступили именно так. Это задиристые молодые придворные старались походя проверить новичка на зуб – и со стороны их безупречно вежливое и изысканное общение выглядело, как напряженная пляска полосатых барханных котов в пору ранней весны. Глаза горят, усы дыбом,