Баба Зина и Каша для Инвестора - Алёна Орион

Во-вторых, электричество. Вырубилось первый раз — ладно, бывает, деревня. Второй раз — уже странно. Третий — Андрей сам полез в старый, ржавый щиток на улице. Проверил всю проводку, контакты, автоматы. Всё, вроде, в порядке. Медь местами блестела, изоляция целая. Но свет гас. Сам по себе. Без всякой логики и причины. Пятый раз это выглядело уже откровенным издевательством. Лампочка под потолком вдруг начала мерцать: мигнула, погасла на несколько томительных секунд, включилась снова — будто невидимый ребёнок играл с выключателем.

— Может, напряжение скачет, — неуверенно протянул Равшан, но его глаза при этом бегали по углам комнаты, выискивая незримую угрозу.

— В деревне всегда скачет, — отмахнулся Джамшут, махнув рукой, но и он жевал теперь без привычного удовольствия, машинально. — Ничего страшного.

Но Андрей видел, как они переглядываются. Быстро, украдкой. Как невольно оглядываются на печку. Как обходят её стороной, широкой, нелепой дугой, будто она раскалена докрасна.

В третьих, гвозди. Джамшут притащил ведро гвоздей — килограмма три, новеньких, острых, блестящих, с резким запахом металла и машинного масла. Поставил в углу, вплотную к печке. Отвернулся — пошёл прибивать первую доску к оконной раме. Обернулся через десять минут — ведро стояло пустое. Совершенно пустое. Чистое, будто его только что вымыли с мылом и насухо вытерли.

— Куда... — Джамшут растерянно повертел ведро в руках, заглянул внутрь, постучал пальцем по дну. — Тут было три кило! Куда они делись?!

— Может, рассыпались, — сказал Андрей, хотя фраза звучала идиотски даже в его собственных ушах.

— Куда рассыпались?! — Джамшут с размаху опрокинул ведро, потряс им в воздухе. — Ни одного! Испарились, как духи!

Азиз, молча наблюдавший за этим, тихо, но чётко произнёс одно слово:

— Печка.

Все разом обернулись.

Азиз указал пальцем на печку. Дверца была едва приоткрыта, и из узкой щели струился пар — густой, белый, упругий. И пахло оттуда... кашей? Тёплой, сладковатой, сдобной пшённой кашей.

Андрей подошёл. Медленно. Осторожно, как к спящему зверю. Дышал неглубоко, ртом. Сердце колотилось где-то под самым горлом. Он взялся за железную ручку дверцы и открыл её.

Внутри, на слое ровных, раскалённых докрасна углей, которых там в принципе не должно было быть, стоял чугунок. Старый, закопчённый, с паутиной трещин на боку. В чугунке на самом мале́ньком огне булькала, пыхтела каша. Пшённая, золотистая, идеально рассыпчатая. Сливочное масло растеклось по поверхности маслянистой, блестящей лужицей.

И в эту кашу были аккуратно, ровными вертикальными рядами, словно солдаты на параде, воткнуты все гвозди. Каждый на своём месте.

Андрей стоял и смотрел. Его мозг, отточенный на логистике, ROI и Excel-таблицах, напрочь отказывался переваривать эту информацию. Каша. В печке, которую никто не топил. С гвоздями, которые только что были в ведре. Горячая. Свежесваренная. Пахнущая как в детстве.

— Я ухожу, — сказал Азиз. Его голос был спокойным, тихим, но в нём звучала сталь. Окончательная. — Я больше не буду тут работать. Это джинны. Я не лезу в их дела.

— Азиз, подожди... — начал Равшан, но его голос сорвался.

— Нет. — Азиз снял свои рабочие перчатки, аккуратно сложил их вдвое, положил на лавку. Все его движения были медленными, отточенными, ритуальными. — Извини, начальник. Я не трус. Но я не дурак. Кто варит кашу в пустом доме — с тем я дела не имею.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Сел на краю крыльца, достал мятую пачку сигарет, закурил. Смотрел куда-то вдаль, на поле, на тёмную полосу леса за ним. Дым поднимался тонкой, прямой струйкой и медленно растворялся в прохладном воздухе.

Андрей стоял в дверном проёме, смотрел на кашу с гвоздями и пытался снова и снова найти рациональное объяснение.

Не находил. Вообще.

В голове стучало. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Руки тряслись — еле заметно, но тряслись, выдавая внутреннюю дрожь.

— Равшан, — позвал он. Голос вышел хриплым, сдавленным. — Ты случайно кашу не варил?

— Начальник, — Равшан посмотрел на него как на полного идиота. В его глазах читалась уже не тревога, а усталая жалость. — Я узбек. Мы плов варим. Не кашу.

— А Джамшут?

— Джамшут вообще не умеет готовить. Он только есть умеет. Да и то...

— Понятно, — оборвал его Андрей.

Он достал телефон. Руки дрожали так, что он едва удержал скользкий корпус. Набрал номер Зины (она дала его «на всякий случай», когда оформляли документы, написала на клочке бумаги синей шариковой ручкой с размазанными буквами).

Гудки. Раз. Два. Три. Каждый гудок отдавался в виске коротким, тупым ударом.

— Алло, — раздался на том конце спокойный, чуть хрипловатый от возраста голос. — Зинаида слушает.

— Зинаида Петровна, это Андрей. Андрей Соколов. Мы две недели назад...

— Помню, инвестор, — в её голосе тут же появилась знакомая, лёгкая, едва уловимая усмешка. — Чаво стряслось-то?

— У меня тут... это... — Андрей сглотнул комок в горле. Горло было сухим и саднило. — Странные вещи происходят. В доме.

— Какие странные?

— Ну... каша в печке появилась. Сама. Горячая. И гвозди в ней. Наши гвозди.

На том конце провода повисла пауза. Долгая. Настолько долгая, что Андрей подумал, не разъединились ли они.

Потом он услышал, как Зина медленно, тяжело вздохнула. С прищёлком на выдохе, будто у неё заложен нос.

— А ты кашу Шнырю оставлял?

— Кому? — переспросил Андрей, хотя прекрасно расслышал.

— Шнырю. Домовому. — Голос Зины стал терпеливым, снисходительным, как у школьной учительницы, объясняющей заумному, но глуповатому ученику таблицу умножения. — Ить ты договор подписывал. Там было чёрным по белому написано — кашу оставлять. На загнетке.

Андрей медленно закрыл глаза. Сосчитал про себя до пяти. Открыл.

— Зинаида Петровна, — сказал он очень спокойно, почти по слогам, сдерживая rising panic. — Домовых. Не. Существует.

— Не существует, говоришь? — в её голосе мгновенно появилась холодная, режущая сталь. — А каша откуда?

— Не знаю! — он сорвался на крик, но тут же спохватился и понизил голос до сиплого шёпота. — Не знаю. Может, вы приходили? Или кто-то из соседей подшучивает?

— Слюш, молодой человек, — теперь её тон был ледяным и безжалостным. — Я в свои-то годы по чужим домам не лажу. Даже если дом раньше мой был. Это неприлично. И соседи тоже — у них своих дел хватает. Это Шнырь тебе намёк делает. Грубый такой намёк. Кормить его надо, голубчика. А то ить он разозлится ещё пуще прежнего.

— И что тогда будет? — Андрей почувствовал, как по его спине, от копчика до шеи, пробежал противный, ледяной холодок.

— А хрен его знает, — Зина хмыкнула, и в хмыке слышалось странное сочетание злорадства и искреннего опасения. — Может, ещё гвоздей подкинет. Может, чего похуже. Я ж с ним