Томас-Бард - Эллен Кашнер

Так я и знал, что она это скажет. Музыкант наш послушал — испугался, уши прижал, что твой кролик. Потом поспешно спросил, будто хотел пресечь нашу ссору:

— А вот знаете ли вы загадки эльфийского рыцаря?

— Кое-какие знаем, — ответила Мег. — Но ты все равно расскажи.

Томас посмотрел в пол, потом себе на руки.

— Их бы лучше петь, — сказал он, — они просят музыки. Жаль, моя арфа сломана, потому что я сочинил кое-что новое и хотел испробовать, прежде чем спеть в Далките. — Он скривился, покачал головой и тяжко вздохнул.

— Что за беда? — спросил я.

Он улыбнулся, поднял глаза.

— Беда такая, что ей не поможешь. Не миновать мне в Далките позора, потому что как петь без доброй арфы? Ну да что есть, то есть.

— Разве там не будет других музыкантов? — спросила Мег. Она быстро смекает, как что уладить. — Возьмешь арфу на время у кого-нибудь из них.

— Ха-ха-ха, — хохотнул Томас. — Какую-нибудь развалину, колки вкривь и вкось, струны болтаются? Кто согласится дать мне хорошую арфу…

Голубые глаза Мег так и выкатились.

— Но отчего нет? Или ты всегда их разбиваешь?

— Разумеется, нет! — Томас подался к Мег. — Я скажу тебе, в чем причина, душенька моя: другие музыканты страшатся, что я возьму над ними верх.

— Да неужели?

И глядят друг на дружку, точно вот-вот сцепятся, и взъерошились оба, как собака с волком. Я не знал, то ли смеяться, то ли водой их разлить.

— Вот что мне пришло в голову, Томас, — сказал я. — Ты менестрель, но без арфы петь не можешь. Все менестрели такие или как?

Он недовольно глянул на меня, но не рассердился.

— Не иначе как ты наслушался Мюррея из Торнтона.

«Ты выбрал, бард, нелегкий путь —

Вот арфа», но сказал чудак:

«Могу без арфы как-нибудь,

Зато без голоса никак».

Что за глупая нескладица! Разумеется, я могу петь и без арфы. Что бы вы хотели послушать?

Мег улыбнулась, прикрывая рот рукой.

— Может, загадки эльфийского рыцаря?

— Спою. Я сочинил музыку и слова. Конечно, еще не совсем закончил, да и звучать без музыки они будут не слишком хорошо…

— Но все-таки спой, Томас.

Он расправил плечи, откашлялся, потеребил рукав, попробовал голос. Потом вскинул голову и запел:

Эльфийский рыцарь на вершине холма,

Чья дивная музыка сводит с ума.

Громко трубит в свой чудесный рог:

Летит звук на запад, летит на восток.

О, если б я однажды смог

Взять в руки тот волшебный рог.

Когда голос его зазвучал в полную силу, у меня по загривку мурашки побежали. Звонкий голос и такой чистый, словно прозрачное стеклянное окно, за которым видишь дальнюю даль, точно никакого окна и в помине нет.

Она не успела сказать пары слов,

Как рыцарь эльфийский явился на зов:

«Не странно ли это, моя госпожа,

Что к вам, бросив музыку, я прибежал».

Томас пел, и сказание об эльфийском повелителе вставало перед нами как наяву — как он пришел требовать любви от дамы, его призвавшей, и как, добившись своего, захотел лишить ее жизни, чтобы дама более не была над ним властна; но дама затевает с ним игру в загадки и тем выигрывает себе свободу.

Что же в мире громче горна,

Что острей колючек терна?

Не знаю, куда уж арфе петь лучше, чем пел он сам. Голос Томаса переливался, как журчание ручья или трели скворца; но все же то пел человек, не вода и не птица, и одна нота выходила краше другой:

Гром небесный громче горна,

Боль острей колючек терна.

Злость зеленее весенней травы,

И нет никого опасней, чем вы.

Саму историю я знал, но были в ней строчки, которых я раньше не слышал — то ли так ее рассказывают на том берегу реки, то ли их сочинил сам Томас, неведомо.

Допев, он застыл — глаза прикрыты, нежные руки музыканта сложены на коленях — и сидел, точно околдованный собственной песней.

Мег встала, подошла к нему, взяла его лицо в ладони и поцеловала в лоб.

— Томас, — говорит, — с арфой ли, без арфы ли, а музыка в тебе живет настоящая.

Он взглянул ей прямо в глаза, но весь вспыхнул — ровно застыдился, будто мы о нем узнали что-то такое, чего он выдавать не хотел.

— Да, — сказал он и пожал плечами, — музыка, если больше нет ничего иного. Но так устроен мир: всяк зарабатывает, чем умеет.

— Будет тебе, — пожурил его я, — что постыдного — слагать песни? Добрая песня что доброе колесо, или горшок, или, скажем, гребень — она настоящая, честная.

— Горшок, — сказал Томас. — Или гребень. Честное ремесло, честная торговля. — Он встряхнулся, как собака от блох, потом коварно улыбнулся мне. — Что ж, не так уж плохо. Может, стоит открыть лавочку: хорошие новенькие рифмы на продажу. Поношенные истории за пол цены.

— Да, лавочку, — посмеиваясь над его самолюбием, подхватила Мег, — а за прилавком поставить добрую женушку, пока ты блуждаешь по холмам весь день напролет, охотишься на стихи и сказания.

— Никакая женушка и в подметки тебе не годится, Мег-хлопотунья, — сказал музыкант, наклонился и поцеловал Мег в сморщенную щеку; но она и браниться на него не стала за такую дерзость.

— Утром я уйду, — объявил он, — и надеюсь поспеть в Далкит до конца празднества. Оно затянется не на один день. Дочка Колдшилда выходит за барона Далкита, так что явится великое множество гостей, будет пиршество и песни, осанны и аллилуйи, жонглеры, менестрели и ученые медведи. Герцог Колдшилд послал мне особое приглашение на свадьбу, — он улыбнулся, — хотя от его дочки я такого не дождался. Как думаете, по нраву ей придется моя новая песня?

Нехорошая у него была улыбка, неприятная, словно он затевал нечто тайное.

— Может, придется, а может, и нет, — ответил я. — Но, сдается мне, это неподходящая песня для новобрачной.

— Да неужели? — ласково, вкрадчиво спросил менестрель, и лицо у него было — само удивление и невинность.

Да, подумал я, не иначе как он задумал недоброе.

— Песня о даме, которая призвала к себе эльфийского рыцаря? Может быть, супруге барона она и понравится; но говорю тебе, на празднестве такой песне окажут скверный прием!

— Ах, да ведь песня о даме весьма острого