Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

из горла вырывается низкое шипение пополам с рыком, порой взлетающее к пронзительному вою, когти полосуют землю, хвосты охаживают поджарые бока! Один в один. Первым сломается и отступит тот, кто менее других умеет грозно дыбить загривок и смотреть так, что камни плавятся. В этом искусстве, надо признать, равных воспитаннику старика Хамэени не нашлось – раз за разом противники отводили взор и отступали, поджав хвосты. Некоторые – до поры, до времени, некоторые – насовсем. Впрочем, несколько вполне дружеских бесед после такой игры в «кошачьи гляделки» тоже воспоследовало – Алькалеша трижды уже пригласили в гости, дважды – на охоту, и дважды же – прогуляться по городу, осмотреть его красоты.

И даже если он не давал однозначного ответа на приглашение (что, в общем-то, равнялось непрямому отказу), собеседники отходили от оного в искреннем изумлении – многим он сразу же нравился, многих начал столь же безотчетно раздражать. Равнодушных не осталось.

Даже сам государь эмир Араш Тхаб-Укар – да будут солнечные лета его долги, что пронизающие небесный свод лучи светила! – был искренне очарован и восхищен манерами и речами нового своего посла. Эмир слушал внимательно абсолютно все, и порой одобрительно кивал. Кэддир Хамэени сиял, точно начищенный золотой диск, не скрывая торжества – его ход удался! Партия «похода короля» оставалась за ним, хотя его фигура сделала только первый ход – это было видно опытным игрокам вроде того же Атувэ уже сейчас. Оставалось лишь кисло улыбаться да терпеливо ждать, когда, возможно, мальчишка оступится… Если. С такими – не когда, а «если». Слишком уж хитер его наставник!

Зато стало понятно – все-таки про Алькалеша Нари говорили перед этим и много правдивого. Например, эта его страсть ко всяким странным и мало кому ведомым, кроме него самого, языкам, чужим культурам, далеким землям. Вот и сейчас вдохновенно вещает о каких-то северных пределах, да еще и Иллизи Нья, да о новой земле с именем Гаэль – что-то слабо верится, если честно. Гаэль – это же земля из старых сказок? Обитель всяческих колдунов, да разбойников, да чародейских странных существ… Или нет? Не только Атувэ-шах спешно перетряхнул в голове своей знания о далеких землях, проверяя. Не решил ли шутки ради над ними посмеяться новый придворный? С него бы, может, даже и сталось – чувство юмора у него оказалось грубоватое, местами жестокое, но почему-то зверски обаятельное. Во всяком случае, эмир вон уже души не чает в этих его байках, кажется, едва ли не на ходу сочиненных! Смеяться изволит да шелковым платком глаза промакивать.

Что ж, Алькалешу Нари определенно удался этот его первый выход в свет.

И да, теперь это не просто красивый словоохотливый мальчик из хорошей семьи – правитель возгласил его новым атташе, что сменяет на сем посту Кэддира Хамэени. Подаренная государем Алькалешу по случаю вступления в должность сабля вызвала не один завистливый вздох. Даже больше, чем ятаган в парадных ножнах и шитый золотом и жемчугом пояс для старого пустынного лиса Хамэени – провожая с должности своего верного человека, эмир тоже не поскупился на щедрый дар.

– Первый выход ко двору у моего преемника вышел на славу! – возвестил Кэддир, когда оба посла – нынешний и уже теперь бывший – добрались до своих покоев.

Алькалеш-Амир ответил только невнятным полустоном-полуругательством из глубин кресла, в котором не сидел, а почти валялся, откинув голову назад и закрыв глаза. В голове у него шумело – но не от вина и музыки, а от невероятного напряжения мыслей. Прием вымотал его почище самого затяжного поединка, и тело также себя чувствовало уставшим не слабее, чем разум.

– Я знаю, мальчик, это утомительно до крайности, – сочувственно произнес Кэддир, и добавил: – но ты понравился правителю! Твои эти северные байки его просто очаровали! А многих, эхе-хе-хе, шокировали! Признаться, я и сам таких небылиц давненько не слыхал.

– Это не байки… я правду рассказывал! – отозвался юноша, поднимая голову. На усталом лице отразилось легкое недоумение, но наставник отмахнулся:

– Тем лучше! Правда, поданная этак, всегда кажется непостижимее самой продуманной лжи. Но нам это полезно. Нет ничего хуже, чем быть невнятной серой фигуркой на доске! А тебя заметили! Для твоих целей – самое лучшее начало, поверь. Отчаянный, конечно же, ход – так вот сразу в лоб начать обрабатывать эмира, но у тебя, кажется, получается!

– Эмир мне не показался слабым или безвольным – как вышло так, что власть его неустойчива? – Алькалеш-Амир сел нормально, потер виски и спросил то, о чем думал добрую половину приема. Кэддир только головой покачал:

– Дело в самом устройстве нашего государства и управления в нем. Военный вождь не совал нос до поры до времени в дела малых земель… шахи и обнаглели. Вертят, что хотят. А сейчас их давить поздно – трон под Золотым Когтем не слишком прочен. Многие хотели бы его подвинуть, наверное – но пока не решаются. Кстати, я не удивлюсь, что тебя так сильно привечают именно в пику противникам его сиятельнейшего величества.

– Ага. Значит, мир не встал с головы на ноги, это уже хорошо, – усмехнулся Амир-Алькалеш. – вляпался я, правда, в то же самое, от чего сбегал, кажется… но да тут мне все равно проще пока что. Вашими стараниями, Кэддир-паша!

– А, было бы за что благодарить… я очень тебе обязан тоже.

Юноша хмыкнул, подумал еще немного и снова перевел тему на само придворное действо:

– И половины всех имен не запомнил, а меня уже с полдюжины человек зазывает в гости – как и было вами сказано! А еще мне, кажется, нужен отдельный сундук для подарков… и ломать голову, чем отдариться! Вот что на это скажете? – Алькалеш-Амир показал наставнику здоровенный золотой перстень с бирюзой.

– О-о-о! Это Элваканд поднес?

– Да, он, – кивнул юноша. – Я не хотел брать, к слову! Но тот прилип, не отвязаться.

– Правильно сделал, что взял – этот колдун, знаешь ли, тип злопамятный и скользкий. Кстати, поэтому как раз понимаю, отчего не хотел брать – ты все равно мыслишь по-северному. Не хотел быть должным?

Амир-Алькалеш кивнул. Кэддир же пожал плечами:

– Подарок, и правда, слишком обязывающий, все же бирюза камень властителей – но ничего, в этом случае на самом деле лучше взять – и поразить даром в ответ. Пошлем ему этенскую вазу – белый фарфор, роспись лиловыми и розовыми глазурями пяти тонов, золоченые акценты… он до них страстный охотник, коллекционер. Такой у него точно нету, я знаю. Равноценный дар выйдет. А что до визитов – да, придется провести пару очень насыщенных седмиц. Но все это даже не завтра – все поймут, если ты пожелаешь отоспаться чуть ли не полные сутки, – ободряюще усмехнулся пожилой тхабатец – от глаз брызнули лучистые морщинки.

Амир-Алькалеш понял, что тот тоже все-таки устал – и поразился выдержке.

– Утро, как говорится, вечера мудренее, – согласно зевнул он.

И господа послы, наконец, разошлись по своим комнатам – отоспаться в самом деле было просто необходимо.

Ну а после, как и пророчил Кэддир, пошли очень насыщенные дни. Работой с бумагами, встречами – официальными и не очень, а также всевозможными визитами вежливости.

Без казусов не обходилось.

Далеко не все столичные нравы укладывались в голове Амира. Впрочем, как позже отметил Кэддир, у Алькалеша они бы тоже отказались укладываться – не смотря на любовь к развлечениям, столь явственной неумеренности в оных за молодым воином не водилось. Разнеженные же городской жизнью обитатели столицы часто не давали себе труда хоть как-то ограничивать свою тягу к удовольствиям.

Алькалеша уже неоднократно спрашивали те господа, что зазывали его составить компанию в посещении городских мест для увеселения – отчего он вечно держится насторожено, будто барханный кот в засаде, точно город осажден врагами? Отчего не расслабится, вечно думая о работе? Отчего не интересуется обольстительными наложницами, что так рады дорогим гостям во всех тех интересных заведениях, в которые его успели сводить?

На последний удивленный вопрос Амир ответил раньше, чем его собеседник – молодой придворный, пуще прочих старавшийся подружиться с новым лицом тхабатской дипломатии, обласканным милостью государя – успел выдвинуть следующее предположение.

– В моем сердце есть женщина, которой я желаю хранить верность – честь ее столь высока, что я не смею даже ради сиюминутного развлечения подумать о ком-то, кроме нее – алмазу не стоит соседствовать с пыльной галькой даже умозрительно. Считайте это причудой мрачного сына суровой границы