Неблагой уезд - Ольга Владимировна Кузьмина

когда станешь королём, начнёшь с подданных шкуры сдирать? — Анчутка расхохотался. — Ох, прости, Воробушек, но я как представил... Нет, я понимаю, чего же не понять? И как ты теперь жить думаешь? В отшельники подашься?

— Я не знаю, — Дилан ткнулся лбом в колени. — Я ведь говорил, что из меня никудышный король. Так и вышло.

— Ну да, ну да, — Анчутка по-птичьи склонил голову набок. — И как же именно оно вышло, скажи на милость? Тебя земля признала, королевич! За тебя лес встал! И вот что я тебе скажу: ежели сам себя боишься, так иди в лес и попроси Землю-матушку, чтобы тебя остановили, ежели ты хрень творить начнёшь.

Дилан, онемев, посмотрел на беса. Как просто и мудро! Почему он сам до такого не додумался?

— Да, я пойду! Прямо сейчас!

— Эй! — забеспокоился Анчутка. — Там дождь, вообще-то! Ты хоть плащ накинь!

Но Дилан его не слушал. Он вскочил с кровати, в два прыжка оказался у двери и с разгона выскочил прямо в лес — к заросшему травой кургану.

Потом Дилан, как ни старался, так и не сумел вспомнить, что он говорил, и что ему отвечали. Может, никаких слов и не было? Зачем Земле слова?

Зато когда он вернулся, было очень много слов. И горячий чай с малиной, который чуть ли не силой вливал в него Хризолит, усадив в кресло перед камином в гостиной.

— Промежду прочим, по всему уезду инфлюэнца свирепствует! Как твой советник, я решительно против столь легкомысленных прогулок нагишом!

— Ты покамест не советник, а писарь, чернильная твоя душа! — поддразнил его Анчутка.

— А ты крапивное семя!

— А ты канцелярский крючок!

— О времена, о нравы! — вздохнул Мидир Гордеевич, только что вернувшийся домой и заставший эту картину. — Дилан, я смотрю, ты ожил? Прекрасно, жду тебя в кабинете. Предстоит потрудиться, чтобы наверстать упущенное за неделю. Хризолит, а ты отправляйся к мосту. Сегодня шуликуны поедут с товарами. Купи себе полушубок и валенки на зиму. Что-нибудь подешевле.

Хризолит взял протянутый ему кошелёк, вытряс на ладонь кучку медных монет и приуныл.

— Клад, что ли, отыскать? — с тоской сказал он, когда господин Ардагов вышел из гостиной.

— Какой клад?! — Анчутка махнул рукой. — В нашем уезде все смирные клады давным-давно раскопали, а за шустрыми не угонишься. Ништо, ты меня держись! Сторгуем тебе тулупчик — загляденье!

Дилан проводил их до прихожей и тайком сунул Хризолиту в руку три червонца — всё своё скопленное жалованье за недолгую службу в суде. Ничего, не так уж он и подрос, старая шубейка ещё сгодится, а валенки сызнова подшить можно. В конце концов, король он или не король? А королю положено дарить золотом своих советников!

***

Степан Алексеевич Неклюдов неспешно ехал через мост. Молодой жеребец гнедой масти, недавно подаренный ему благодарными горожанами, игриво пританцовывал, так и норовя отдавить ногу зазевавшемуся прохожему.

— Ну-ну, не балуй, Доби! — Неклюдов любовно похлопал жеребчика по крутой шее.

Хорош конь! В коляску, правда, запрягать себя не позволяет, ну да на таком красавце верхом проехать — сплошное удовольствие.

Степан Алексеевич глубоко вдохнул свежий осенний воздух. Золотое время! Сейчас бы на рыбалку отправиться, посидеть с удочкой на вечерней зорьке... Но отчего-то прежде любимое занятие больше не казалось привлекательным.

Инфлюэнца — коварная болезнь, как объяснил любезный врач Иван Пехтович Кирк. Исправник смутно помнил проведённые в больнице дни, когда тонул в бреду, словно в мутной речной воде. Ни рук, ни ног не чувствовал, голос и тот потерял. Но зато по выздоровлении сам Мидир Гордеевич Ардагов изволил навестить, ужаснулся бедности жилища, пообещал похлопотать насчёт чина и прибавки к жалованью. При этом заметил, что самообразование — дело достойное, весьма способствующее карьере. Две книги подарил, примечательного содержания.

Не всё прочитанное укладывалось в голове, но зато помогало справиться с тоской, отчего-то накатывающей по вечерам. И добро бы тянуло опять за карточный стол, а то ведь терзали душу смутные мечтания о чём-то забытом или вовсе небывалом. «Эх, грехи наши тяжкие...»

Неклюдов задержал коня возле вереницы телег, медленно ползущих через мост. Мелкие, цыганистого вида возницы в остроконечных шапках, бойко торговали пушистыми, как облака, овчинами, валенками с вышитыми узорами, похожими на те, что рисует мороз на стёклах, и ладно пошитыми полушубками. Среди покупателей исправник приметил писаря и секретаря из уездного суда.

Степан Алексеевич поднял руку, будто бы заслоняясь от солнца, прищурил правый глаз, а к левому, на манер монокля, поднёс камешек с проточенным водой отверстием. Сей способ разглядеть истину сквозь любое наваждение описывался в книге, которую исправник читал ещё до болезни.

У рыжего разбитного малого, которого непонятно за какие достоинства, господин Ардагов к себе приблизил, на голове проявились бесовские рожки. Его спутник, стройный черноволосый юноша явно благородных кровей, хоть и бедно одетый, учтиво поклонился исправнику и сразу же отвернулся, но Неклюдов успел заметить в зелёных глазах острые змеиные зрачки.

Конь под исправником фыркнул, покосился на хозяина лукавым глазом, слишком смышлёным для бессловесной твари. Неклюдов вздохнул.

— Проезжайте, не задерживайтесь! — поторопил он возниц. — На мосту торговать запрещено!

— Не извольте беспокоиться, вашество! — блеснул острозубой улыбкой старший из торговцев, весь сморщенный, как пропечённая картофелина. — Моргнуть не успеете, а нас уже нету!

Неклюдов хотел осадить дерзкого мужика, но с реки вдруг потянуло чем-то сладким, смутно знакомым... Цветы? Какие же цветы осенью? Почему-то кольнуло в сердце, стало трудно дышать. Неклюдов коснулся мощевика под мундиром. Наваждение схлынуло, оставив после себя пустоту.

Доби сердито заржал.

— Верно, приятель, верно, — сказал ему Неклюдов. — Вздор это всё, фантазии!

Пустоту можно заполнить. Лучшее лекарство от меланхолии — работа, как не устаёт повторять любезный Иван Пехтович. А Мидир Гордеевич давеча намекнул, что вскорости повсеместно произойдут важные изменений, сулящие большие возможности. Дескать, время перемен пугает только глупцов, а умный человек своего не упустит.

Глупцом себя Степан Алексеевич не считал. Уж он постарается разглядеть наилучшие возможности — когда двумя глазами, а когда и одним.

Старый возница-шуликун долго смотрел вслед человеку на коне-оборотне. Будущее исправника лежало на золотом блюде. Через год он станет городничим, а ещё через десять лет — губернатором. Будет свидетелем многих изменений в мире, а кое-каким и поспособствует. На колдуна не выучится, таланта не хватит, но прослывём человеком многознающим.

Разбогатеет, выстроит