Одиннадцать домов - Колин Оукс

– Первый и последний, – шепчет он.

Мое дыхание наконец успокаивается, и в тот момент, когда мир вновь обретает четкость, Майлз склоняется надо мной.

– Мейбл… Шторм – это ты.

И он страстно целует меня. Я чувствую соль на его языке, неожиданно теплый рот на холодном лице. Его губы жадно прижимаются к моим, и волны окружают нас, набегая на песок. Все нас видят, но мне это безразлично целиком и полностью.

Целуясь, я забываю про пирс, про море, про мертвых. Рот Майлза сходит на мои губы, как гроза. Его ладони погружаются в мои волосы, в самую гущу мокрых каштановых кудрей. Я провожу пальцами по мокрой ткани рубашки, облепившей его грудь. Поворачивая мою голову то в одну, то в другую сторону, Майлз покрывает поцелуями мое лицо; касается губами лба и бровей, уголков рта, линии подбородка. Как же мне хорошо в его руках; я чувствую себя цветочным бутоном в ладонях, ощущаю, как его сердце бьется рядом с моим, как две вольные души сливаются воедино. Майлз везде оставляет свой след; на какое-то чудесное мгновение мы становимся двумя крошечными точками света на темном песке. Это мгновение тянется вечность – но в конце концов Майлз отодвигается, не сводя с меня голодного взгляда. Его щеки раскраснелись от холода. Я смотрю на него, забыв, как дышать.

– Придется тебе брать уроки плавания, – поддразниваю я с улыбкой.

– Если только у тебя, – улыбается он в ответ, а затем поднимает меня с песка, ни на минуту не убирая ладонь с узкой полоски обнаженного тела на моем бедре.

Я сияю. Счастье пронизывает меня насквозь, восторг от поцелуя заслоняет все ужасы, которые мы только что пережили вместе на дне океана, заглушает зов мертвых голосов.

– Договорились.

В этот момент нас с шумом окружают девять громогласных парней. Майлз делает театральную паузу, а затем вскидывает вверх железную плетку, словно чемпион – кубок. Над берегом звенят радостные вопли, а Эдмунд обнимает Майлза за плечи.

– Ой, я уж испугался, что мы тебя прикончили. Я рад, что не удалось.

– Ну, почти удалось.

Майлз смотрит на Эдмунда сверху вниз, и оба смущенно смеются. Кажется, эта история станет началом крепкой дружбы. Потом Эдмунд отходит, и Майлза окружают остальные ребята.

Слоун, обняв меня, шепчет на ухо:

– Должен сказать, это просто поразительно, что парень, который практически не умеет плавать, смог достать что-либо со дна моря и вернуться на берег.

– Почти так же поразительно, как случай с одним парнем, который видел, что творится что-то нехорошее, и не остановил это; хотя я точно знаю, что он прекрасный человек.

Слоун заливается краской, но мне не удается отчитать его как следует, поскольку кто-то пронзительно выкрикивает мое имя.

– Мейбл! – Нора мчится через пляж, расталкивает парней: – Подвиньтесь, придурки здоровенные!

Еще секунда, и она стискивает меня в объятиях. Я облегченно выдыхаю, испытывая благодарность за ее чисто женскую энергетику, противостоящую этому безумию.

– Привет, – бубню я в ее плечо.

– Привет? И это все, что ты можешь сказать? ПРИВЕТ? Я была на тропе, когда ты нырнула! Что у тебя в голове? Ты же могла погибнуть так близко к барьеру! Господи! – Нора с силой прижимает меня к себе. – Никогда так больше не делай, слышишь? Даже ради хорошенького мальчика! – Я расплываюсь в улыбке, и она заглядывает мне в лицо. – Ты там что-нибудь видела?

– М‐м-м… – Не представляю, как рассказать о мертвых, отчаянно напирающих на барьер; об очертаниях их лиц за туманной завесой, о дымке, поднимающейся со дна моря. – Соль ела глаза, я почти ничего не разглядела.

– Врешь ты все, ну и ладно, потом все равно обязательно расскажешь про ТОТ поцелуй.

Поцелуй. Мое сердце пропускает удар.

Вэн Граймс накидывает мне на плечи плотное вязаное одеяло.

– Ну, у тебя есть яйца, Беври! Нора, ты тоже нырнешь?

Нора бросает на него хмурый взгляд.

– А ты, я слышала, описался, когда тебя так же вытащили из кровати два года назад? – интересуется она с невинным видом.

Вэн молча поворачивается и уходит. Нора сухо смеется и снова поворачивается ко мне.

– Тебе надо срочно домой, пока не получила переохлаждение.

Я опускаю взгляд на свои руки – они и правда синего оттенка, да и губы трясутся так, что трудно не заметить.

Тут же подскакивает Слоун, жизнерадостный, как щенок, совершенно не чувствующий себя виноватым, и обнимает нас обеих за плечи.

– Не, не домой! Они идут с нами к Поупам! У нас там домашний сидр Де Рошей и костер. Правда, Эрик?

У Эрика Поупа в мокрых насквозь джинсах восхитительно несчастный вид. Я ни о чем не жалею.

– Думаю, вы с Норой можете присутствовать на праздновании посвящения, – вздыхает он. – На этот раз я сделаю для вас исключение.

– Ну спасибо, ваше величество, – кланяюсь я.

Знаю, он приглашает нас лишь потому, что надеется хоть немного побыть возле Норы.

– Пошли! – оглядывается на меня подруга. – На сегодня ведь других дел нет?

Привидения меня уже топили. Лучший в жизни поцелуй тоже случился.

– Я захватила сухую одежду, можешь переодеться, если хочешь.

У меня сейчас только два желания. Во-первых, снова поцеловаться с Майлзом, а во‐вторых, вернуться домой, натянуть пижаму и заползти под одеяло вместе с Гали. Хочется тепла и уюта; и совершенно неохота тусить с этими ужасными Поупами, да и с остальными мальчишками. Но… меня вполне официально приглашают к Поупам. Может быть, оказавшись там, удастся найти какие-то подсказки насчет смерти Линвуда, после чего по-новому взглянуть на записи 1876 года. Похоже, я все-таки иду на вечеринку.

– Да, сухая одежда не помешает, – говорю я своей лучшей подруге.

Мальчишки с дикими воплями водружают Майлза себе на плечи – он лежит, раскинув руки и ноги, как жертва, и сжимает в кулаке железную плетку. Каждый раз, когда Майлза подкидывают, я вижу, что он смеется, но на лице по-прежнему сохраняется потрясенное выражение. Он еще не пришел в себя после того, что увидел под водой, после реальной встречи с мертвыми. Наш остров – странное место, существующее отдельно от остальных, но похоже, что в краткий промежуток времени где-то между потными руками Слоуна Никерсона и диким поцелуем на берегу Майлз Кэбот наконец-то обрел свое место во вратах между мирами.

Глава двадцать третья

Втесной чужой одежде я подхожу к дому Поупов и чувствую, что глаза сами собой раскрываются все шире. Я не была здесь тысячу лет, но никогда раньше их жилье не выглядело настолько… зловеще. Это семья всегда умела трансформировать свою ярость