Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Грим не ответил и пошёл по песку дальше, и камень в желудке стал чуть легче.

Ночью — или днём, в пустыне разницы нет, луна стоит гвоздём и света всегда ровно столько же — он лежал на боку, подвернув хвост и закрыв глаза. Не спал, просто лежал: тело отдыхало, голова нет.

Шрам тянул. Челюсть за маской двигалась в том самом ритме, ловить который он перестал. Камень лежал в желудке. Мелкий с жёлтыми глазами был где-то там, живой, со сломанной лапой, несъеденный.

Грим открыл глаза и посмотрел на луну — мёртвую, неподвижную, вбитую в небо. Она не двигалась и не менялась, она была одинаковой с первого дня его жизни и осталась бы одинаковой после.

Он поднялся на четыре лапы, и песок просел, и он остался стоять — не для охоты и не для отдыха. Голова чуть поднята, вес на задних лапах, передние свободны. Поза того, кто смотрит.

Смотреть было не на что: белый песок, чёрное небо, мёртвая луна, и ничего не двигалось и не текло. Грим стоял и смотрел на ничто.

Глава 33. Дежавю.

Привело его тело. Грим не решал идти, не думал «пора», не считал дней и не ждал момента. Он шёл по пустыне заведённым маршрутом, тем самым «в сторону», которое выбрал после перерождения, и вдруг обнаружил, что идёт не туда, куда шёл. Ноги свернули сами, без команды и без причины: передние взяли левее, задние подстроились, хвост качнулся, компенсируя.

Он остановился и попробовал вернуться на прежний курс. Передние лапы снова взяли левее.

Арифметика сказала, что незачем: в той стороне нет ни добычи, ни укрытия, ничего, ради чего стоило бы сделать хоть шаг. Сказала и замолчала, сделав своё дело. Ноги не послушались.

Этот конфликт был Гриму знаком. Тело не слушалось и раньше — при эволюции, когда он сказал «нет», а тело сказало «да», и тело пересилило, и он стал тем, чем стал. Тогда оно тащило его вверх, к следующей ступени, против воли; теперь тянуло в сторону, туда, где сильнее ныл шрам. Спорить он перестал не потому, что сдался, а потому, что устал спорить с тем, что сильнее. Ноги знали куда — пусть ведут.

Шрам ныл ровно и направленно, как стрелка. Чем ближе Грим подходил к точке разрыва — он не знал, что это точка разрыва, не помнил, что уже бывал здесь, — тем сильнее тянуло. Не больно, а настойчиво, как тянет течение, когда стоишь в воде по колено: устоять можно, но проще не стоять. Грим не стоял, шёл.

Гарганта открылась сама, потому что открывать их целенаправленно он не умел. Они рвались там, где мир истончился, где ткань пространства протёрлась до шва, и на этот шов он выходил чутьём — так выходят на водопой, не зная, где вода, но зная, что ноги приведут. Ноги привели. Пространство треснуло перед ним и разошлось тёмной щелью с холодными краями, а за щелью был свет.

Свет ударил, как удар в грудь: разом тепло, запахи, звуки. Грим вжался в тень — телесно, автоматически, безо всякой мысли, потому что тень означала «меня не видят» и этому он научился в чужом мире первым делом. Прижался к стене, слился с темнотой, затих, убрал и сжал рейацу. Тело знало, что делать, и делало.

И вот тут случилось первое. Тело знало эту тень. Не конкретно эту — Грим стоял в другом месте, у других стен, в другом проулке, — но поза, которую оно приняло, оказалась той же, до последнего сустава. Вес на задних лапах, хвост обвит, передние свободны, голова чуть повёрнута, щели маски к свету. Тело встало в неё, как встают в собственное гнездо: точно, без подгонки, каждая мышца на своём месте.

Грим замер, и не от опасности. Просто откуда-то пришло, что он уже стоял так. Тело помнило позу, голова не помнила места, и между ними образовался зазор, а в зазоре — что-то, от чего по шкуре пошла мелкая непроизвольная рябь, похожая на дрожь, но не от холода.

Он стоял так раньше. Не здесь, где-то. Не помнил когда, но тело помнило без слов, без картинок, без «когда» и «где», одним чистым мышечным знанием, безымянным и точным.

Слова «дежавю» Грим не знал. Он знал только ощущение: было. Не «помню, что было», а просто «было». Тело сказало «было», а тело не врало, тело не забывало никогда.

Свет начал меняться, и это было тем, ради чего тело сюда тащилось. Слова «закат» Грим тоже не знал. Он видел, как белое становится жёлтым, жёлтое золотым, а золотое тёплым, как удлиняются тени и теплеет воздух. И в самом этом переходе, от одного к другому, было то, чего в его мире нет: движение. Свет двигался. В пустыне луна стоит гвоздём, и свет всегда одинаков, а здесь каждый миг не походил на предыдущий.

Грим смотрел. Стоял в тени, в позе, которую тело знало без него, и смотрел, как золотое ложится на стены, на асфальт, на листья дерева напротив. Листья шевелились от тёплого ветра, пахнущего рекой, пылью и чем-то сладковатым, чем-то живым, и каждый шевелился по-своему, и вместе они составляли движение, которое не повторялось: каждый миг новый рисунок. Оторваться было нельзя, потому что рисунок не кончался.

Живое, тёплое, движущееся. Тело знало не этот конкретный лист и не это конкретное дерево, а саму породу вещей: то, что движется и на что стоит смотреть. За этим оно сюда и ходило, за этим и тащило Грима через гарганту.

И к «красиво» на этот раз добавилось «знакомо». Не это конкретное — подобное. Грим видел подобное, не помнил ни когда, ни где, но тело подтверждало: стоял, смотрел, замирал точно так же и точно так же не мог уйти.

Потом он почуял чужое рейацу — раньше, чем увидел источник. Спрятанное, приглушённое, но живое, тёплое и плотное, с запахом, которого сам он не помнил, а шрам помнил за него. Шрам дёрнулся не болью, а узнаванием: вот это, вот от чего я, вот рука, которая меня оставила.

Грим развернулся мгновенно, от неподвижности к стойке за долю секунды: щели маски на источник, хвост поднят, вес на задних лапах, готовность. И стойка вышла не та.

Заметил он это не сразу. Тело встало раньше мысли,