Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

— Они встречались?

— Не знаю. — Исшин перевёл взгляд. — А ты?

— И я не знаю, — сказал Урахара. — Я знаю, что за шесть лет мальчик жив, и что вокруг него давно должно было собраться всякой мелочи, и что не собралось. Из этого можно сделать один вывод, и он мне не нравится, потому что он сентиментальный.

— Скажи.

— Кто-то там подметает.

Исшин долго молчал.

— Я его видел одну минуту, — сказал он. — Он сидел на корточках возле Масаки и держал раскрытую ладонь у лица моего сына. Не трогал. Просто держал ладонь. — Он потёр лоб. — Я шесть лет не могу понять, что это было.

— Я тоже, — сказал Урахара. — И у меня, в отличие от тебя, было тридцать листов бумаги и шесть лет.

Он проводил Исшина до угла, когда уже совсем стемнело.

— Скажешь мне, если что-нибудь изменится? — спросил Исшин.

— Нет.

— Кисукэ.

— Не скажу, — сказал Урахара весело. — Ты придёшь и наделаешь глупостей, потому что ты отец, а отцы в таких случаях наделают глупостей обязательно. Я скажу тебе тогда, когда от твоих глупостей будет польза.

— Это и есть твоё «да».

— Это и есть моё «нет», просто длинное.

Исшин хмыкнул и пошёл. На третьем шаге обернулся.

— Кисукэ. Если он опять придёт туда, когда там будет Ичиго…

— То ничего не случится, — сказал Урахара. — Оно уже шесть лет ничего не случается. Иди спать, Исшин.

Спица сработала через одиннадцать дней. Урахара шёл в проулок привычной дорогой, мимо зеленщика, мимо стоянки, через пустырь, и по дороге отметил, что не проверил ни одну заготовку и не подумал ни об одном пути отхода. За шесть лет это перестало быть выходом на объект и стало прогулкой. Чёрный стоял, где всегда.

Небольшой, ровный, с обломком чужого рога в виске и с белой ниткой на плече, он смотрел, как смотрел двадцать девять раз до этого. Урахара встал в двенадцати шагах и тоже стал смотреть. Так они провели минут двадцать, и это было, если по-честному, самое спокойное время за его последние полгода. Потом чёрный повернулся и пошёл к шву.

И вот тут случилось то, ради чего Урахара потом полночи сидел с чистым листом и ничего на нём не написал. Тот приостановился.

На полшага — у самой гарганты, уже развернувшись, уже собравшись войти. Постоял. Не оглянулся, не насторожился, не потянул воздух: просто встал и простоял лишнюю секунду, как стоят на пороге, когда за спиной должны что-то сказать. Потом вошёл, и гарганта сомкнулась.

Урахара стоял на пустыре ещё долго. Он перебрал варианты: остаточная настороженность, сбой при переходе, привычное движение перед нагрузкой. Все они годились, и ни один не объяснял, почему это было ровно на том месте и ровно на ту длительность.

Он попробовал вспомнить, не делал ли тот так раньше, и обнаружил, что делал. Не в первые годы — позже. Он записывал это раза три и всякий раз списывал на пустяк: «У гарганты задержка ~1 с. Причина неясна».

Три записи за шесть лет. И он ни разу не свёл их вместе. Урахара стоял, глядя на закрывшийся шов, и в нём медленно поднималось что-то очень неприятное: ощущение, что он смотрит на след своего собственного действия и не узнаёт его, потому что действие было слишком давно и слишком не имело смысла, чтобы его помнить.

Чего ты ждёшь? — подумал он.

Ответа не было. Не потому, что чёрный не мог ответить, а потому, что тот и сам не знал: он не ждал ничего — он просто стоял лишнюю секунду там, где когда-то, много раз подряд, в закрывающуюся дверь падало два слова. А тот, кто их говорил, давно бросил и успел об этом забыть. Урахара пошёл домой.

Он достал коробку, сдвинул чернильницу, положил перед собой чистый лист и написал дату. Кисть стояла над бумагой минуты три.

«Тридцать второй.То же».

Он подул на чернила, положил лист в стопку и убрал коробку под стол, впервые не на полку, а под стол, чтобы дотягиваться не вставая.