Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

class="p1">Грим когда-то видел такое. Он не помнил, где и когда, и не смог бы сказать даже, было ли это на самом деле, но тело, читавшее устройство мира лучше него, узнало приём и подобралось всё сразу, вдоль хребта. Он пошёл на неё. Пошёл шагом.

Вот чего он потом не сумеет ни исправить, ни забыть, потому что забыть он забудет всё, а это останется в теле несделанным шагом: ему было незачем бежать. Он шёл смотреть на странную искру по берегу, под падающей водой, ни к чему не спеша, потому что в его мире спешить имело смысл только к добыче или от смерти, а здесь не было ни того, ни другого.

Потом искра погасла. Не ушла. Погасла разом, как гасят, накрыв. И вместе с ней в том же месте, в ту же долю мгновения, лопнуло что-то большое: настоящая, живая, полная искра, которой он до этого не выделял из общего, потому что таких вокруг были тысячи, вспыхнула на весь берег и оборвалась. Тогда он побежал. Он опоздал на минуту.

Может, меньше. Может, на полминуты — на столько, сколько нужно, чтобы пройти шагом двести шагов вместо того, чтобы их пробежать.

Внизу, у самой воды, на мокрой траве откоса лежала женщина — лицом вниз, поперёк, накрыв собой то, что было под ней, и руки её были разведены и подведены под низ, как подводят руки, когда падают не на землю, а на кого-то, стараясь упасть выше. Спина у неё была разорвана. Дождь шёл на неё, и по ней текло, и от неё вниз, по траве, к реке, тянулась тёмная полоса, которую вода размывала на глазах, и было видно, как размывает: полоса делалась шире и бледнее и уходила в воду, и река принимала и несла дальше, и ей было ничего. Под ней лежал детёныш.

Грим увидел сначала только руку, маленькую, вывернутую наружу из-под её плеча, ладонью вверх, и в ладонь набиралась вода. Потом край лица, прижатого щекой к траве. Глаза были закрыты. Рыжее на голове потемнело от воды и облепило лоб. И над ними стояла тварь.

Она была крупная и вислая, с длинной спутанной шерстью, вымокшей и слипшейся в сосульки, и с маской, у которой не было ничего примечательного. Всё примечательное было ниже. С неё свисало лицо. Маленькое, чужое, женское, детское, разглядел Грим, прицепленное к отростку, торчащему у неё из груди, и болтавшееся теперь на этом отростке безвольно, как болтается тряпка. Тварь только что убрала его: погасла искра, которую Грим слушал с откоса, вот эта самая, поддельная, выставленная наружу лицом.

Она приманивала на лицо. Понимание пришло к Гриму целиком, без разбора на части, и было оно не рассуждением, а чем-то вроде удара под рёбра. Тварь надевает чужое лицо и светит им, как светит живое, и на этот свет идут. Женщина пришла на этот свет. Она бежала вниз по откосу к тому, что звало, потому что там, впереди, что-то было в беде, и добежала, и увидела, и уже не успевала ничего, и тогда легла сверху.

Тварь подняла морду. Она смотрела на Грима, небольшого, чёрного, стоящего в десяти шагах под дождём, и Грим видел, как в ней идёт тот же самый счёт, какой шёл в нём самом всю жизнь: размер, вес, расстояние, чем это грозит. Счёт сошёлся быстро. Тварь отпрянула, дёрнула отростком, подбирая болтающееся лицо, и позади неё воздух пошёл разрывом.

Грим шагнул к ней, не решая, потому что перед ним стояло то, чего быть не должно, и всё в нём поднялось разом, и рука уже пошла вперёд. Один шаг, второй. Из-под женщины донёсся звук. Тонкий, захлёбывающийся, короткий — детёныш втянул воздух и не смог выпустить его ровно. И Грим остановился на третьем шаге и стоял, и слышал, как за спиной у него смыкается разрыв, и как тварь уходит совсем, и как шум дождя опять становится единственным звуком на берегу.

Он подошёл и опустился на корточки рядом. Женщина была мертва — это читалось без всякого счёта, по тому, как лежала рука. Она была светлая, светлее всех, кого Грим видел в этом мире, и лицо её, повёрнутое вбок, было спокойным и открытым, и дождь шёл ей на щёку и на приоткрытые губы, и не смаргивалось. У неё было лицо.

Грим посмотрел на неё долго, потом на детёныша под ней. У того тоже было лицо: маленькое, стиснутое, со сведёнными бровями, и по нему текло, и на верхней губе собиралось и скатывалось. Правило, по которому он жил, никогда ещё не было таким лёгким и таким бесполезным. Он не тронул бы ни того, ни другого — ни живого, ни мёртвую. Но правило запрещало ему делать, а сейчас делать было нечего, и запрет висел в воздухе впустую, ничего не удерживая, потому что удерживать было не от чего.

Он протянул руку и поднёс к лицу детёныша раскрытую ладонь, чашей, как подставлял её под дождь. В ладонь пошло тепло. Оно шло толчками, неровно, часто, слабо, с задержками, и всякий раз возвращалось. Грим держал руку и слушал ладонью, и толчки приходили и приходили, и не кончались, и в этом было что-то, чему у него не было ни счёта, ни имени.

Однажды он уже держал в ладони чужое тепло, и оно ушло, и от него не осталось ничего. Это не уходило — шло и шло, потому что тот, кто его отдавал, был жив и продолжал дышать, и собирался дышать дальше, и с каждым разом отдавал ещё. Грим сидел на корточках под дождём, с раскрытой ладонью у лица чужого детёныша, и вода шла по нему, и по мёртвой, и по живому, и по всему берегу разом.

Идущего он почуял слишком поздно, потому что слушал ладонь. Тот стоял выше по откосу: крупный, тёмный от воды, промокший насквозь, и, судя по тому, как он дышал, бежал издалека. Гриму хватило одного взгляда, чтобы сосчитать: пусто. Никакого веса. Ни искры, ни давления — оболочка, в которой когда-то что-то было и не осталось.

И при этом идущий видел его. Вот что не вязалось: пустой человек не должен был видеть чёрного под дождём, а этот видел, и смотрел прямо, и в лице у него не было ни удивления, ни непонимания — только то, чего Грим не умел читать и что было больше всего, что он умел читать. Он смотрел не на Грима, а на женщину, и