Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Глава 41. Руки.

Первое, что Грим выяснил про новое тело: оно почти ничего не может. Проверка вышла на третий день. Перестройка съела запас, и таймер дошёл до края раньше срока, и пришлось идти есть. Он взял след, обошёл с той стороны, откуда не тянет, дождался, вложил вес, и обнаружил, что вкладывать нечего. Тела не хватило. Того тела, которым он бил всю жизнь, плотного, тяжёлого, с хвостом-маятником и с четырьмя опорами, не было, а то, что осталось вместо, весило втрое меньше и валилось от собственного размаха. Он всё равно взял добычу, и взял легко, и сам не сразу понял чем.

Не массой. Сила никуда не делась — она стала другого сорта: не разлитой по объёму, а собранной в точку, злой, короткой, и её было столько же, а может, и больше, только вся она теперь помещалась в предплечье. Он ударил, и хитин сложился, как складывается сухая корка. Он не ожидал. С этого началась долгая, глупая, ни на что не годная работа, которой Грим занимался потом много дней: он учился рукам.

Он начал с самого простого: сжать и разжать. Пять отростков сходились в кулак и расходились обратно, и делали это по его мысли, немедленно, и Грим повторял это раз за разом, сидя на песке под неподвижной луной, и не мог остановиться. В движении не было никакой пользы. Кулак ничего не держал, потому что держать было нечего; разжатая ладонь ничего не отпускала.

Грим смотрел, как загибается каждый палец по очереди, начиная с крайнего, и как они выпрямляются в обратном порядке, и как между ними появляется просвет, если развести пошире. У него никогда не было ничего, что двигалось бы отдельно и мелко. Всё, чем он владел прежде, было крупным: лапа целиком, челюсть целиком, хвост целиком. Мир отвечал ему тем же — крупно.

Потом он взял песок. Зачерпнул горсть и сжал, и песок пошёл между пальцами наружу, тонкими струйками, со всех сторон сразу, и через несколько мгновений в кулаке ничего не осталось. Грим разжал, посмотрел на пустую ладонь, зачерпнул снова. Сжал плотнее. Песок пошёл быстрее: чем крепче он сжимал, тем меньше оставалось.

Он проделал это, наверное, раз двадцать, пока не убедился. Есть вещи, которые нельзя удержать, и нельзя их удержать не потому, что не хватает силы, а именно потому, что применяешь силу. Это было первое, чему научили его руки, и Грим отметил это как отмечал всё важное — холодно, без выводов, положив рядом с остальным.

Кварцевые деревья он нашёл на четвёртый день. Их было немного, десятка полтора, тонкие стекловидные столбы, выросшие из песка кривой рощицей, полупрозрачные, с мутными прожилками внутри. Он проходил мимо таких всю жизнь. Он валил их старым телом, не заметив, что валит: задевал плечом на ходу, и они лопались с сухим звоном, и он шёл дальше.

Теперь он подошёл к одному и взялся за него рукой. Ствол лопнул сразу. Не переломился — брызнул, разошёлся веером осколков, и в ладони остался неровный обломок, и один из мелких кусков вошёл в подушечку под большим пальцем. Грим вытащил его двумя пальцами, что оказалось неожиданно удобно, и посмотрел на выступившую чёрную каплю.

Он взялся за второй ствол, мягче. Лопнул и второй.

Грим стоял между разбитых столбов и думал, и думал долго, потому что вопрос был не такой простой, каким казался. Он умел рассчитывать удар, этому его выучила сотня схваток: удар должен быть ровно такой силы, чтобы пробить, и лишняя сила есть трата. Но удар считается по тому, что надо сломать. Здесь ломать было не надо. Здесь надо было взять и не сломать, а такой задачи перед ним не ставили никогда, и мерки для неё у него не было.

Тогда он подошёл к третьему стволу и положил на него ладонь. Не сжал — просто положил, всей поверхностью, распределив. Ствол выдержал. Грим стал сжимать, так медленно, как только мог, следя не за стволом, а за собственной рукой: как напрягается предплечье, как выбирается зазор между кожей и стеклом, как в подушечках появляется давление. Он останавливался на каждой малости и слушал.

В какой-то миг под ладонью хрустнуло, тонко, изнутри, ещё не разлом, а его начало, и Грим замер, и ослабил на волос, и хруст прекратился. Он держал.

Стоял, обхватив хрупкий столб рукой, которой не было и недели, и держал его, не ломая, и ничего при этом не происходило: столб не сопротивлялся, не пытался уйти, не был ни добычей, ни врагом, ни песком, который утекает. Он просто позволял себя держать, пока держат правильно. Грим простоял так очень долго — дольше, чем стоял бы над любой добычей. Потом отпустил и посмотрел: ствол был цел.

После этого он начал трогать всё подряд. Кость старой падали: пористая, лёгкая, с острыми краями на сколе. Верхний слой песка на гребне, спёкшийся в тонкую корку, которая проламывается под пальцем и хрустит. Свою собственную кровь, ещё тёплую, между большим и указательным: липнет и тянется нитью. Осколок кварца, который он подобрал и носил с собой без всякой цели, и грани у осколка были разные — две гладкие, одна шершавая, и Грим водил по ним пальцем, различая, и различие было отчётливым, и он не мог понять, почему это его держит.

Ничего из этого не годилось ни на что, и он отдавал себе в этом полный отчёт. Арифметика молчала — ей нечего было считать: ни угрозы, ни пищи, ни расстояния. Он тратил дни на то, что не давало ни силы, ни сытости, ни безопасности, и по всем меркам, какие у него были, это называлось «зря». Он продолжал. На шестой или седьмой день он стал читать себя, и вышло это случайно: он потянулся почесать плечо и вместо этого повёл пальцами по гладкой костяной пластине, вросшей в шкуру справа, и остановился.

Про эту пластину ему было известно ровно две вещи: она сидела на нём столько, сколько он себя помнил, и была чужой: гладкой там, где всё вокруг чешуйчато. Таких мест на теле набиралось несколько. Каждое откуда-то взялось. Откуда — ни одного ответа. Раньше он мог только смотреть на них искоса и трогать когтем, крупно и тупо, ничего не разбирая.

Теперь он обвёл край пластины пальцем. Она была не просто вросшей — она была врощена неровно, с одного бока глубже, и по краю шёл валик, и валик этот на ощупь читался как заживший