Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

повернул голову вбок, и голова того ушла в ту же сторону, и Грим успел заметить, что она ушла на ту же долю и с той же задержкой, то есть без всякой задержки, то есть раньше, чем можно успеть повторить. Он опустил руку и стоял, глядя на существо без веса, которое делало всё, что делал он, и делало это не после него, а вместе с ним.

И тогда он посмотрел на его лицо. Оно было светлым. Это Грим отметил первым, потому что сам был чёрен, чернее некуда, чернее всего в двух мирах, и всё, что он о себе знал, начиналось с этого. А то, что стояло за прозрачным, было светлым, как светлы были лица тех, что шли по дороге.

Звериным оно не было. Ни жвал, ни выступа для укуса, ни костяного клина, каким пробивают. Оно было гладким и мягким, у него был рот, и рот был закрыт, и под кожей у краёв рта что-то держалось напряжённо, отчего вся нижняя часть казалась стиснутой. У него были глаза, не щели, из которых смотрят, а открытые, целиком видные глаза, и в них стояло что-то, чего Грим не умел прочесть, потому что за всю свою жизнь читал только два выражения: голод и страх, и здесь не было ни того, ни другого.

Такие лица были на дороге. Он оглянулся, они всё ещё шли, парами и по одному, и снова посмотрел в прозрачное, и сравнил, и вышло сходство. Одной породы. И вот это ударило Грима так, как не били его сегодня ни свет, ни запах, ни полнота.

Потому что он знал, кто эти, идущие по дороге. Он не знал слова, но знал место: они были то, ради чего сюда приходят такие, как он. Это про них тянуло тёплым из щели в мире, когда он впервые её нашёл. Они были тем, чем в этом мире питаются. А у существа за прозрачным было их лицо.

Потом Грим увидел рог. У левого виска, там, где у светлого лица шла граница волос, сидела полоса кости, неровная, чужая на гладком, и в неё вросшим сучком уходил обломок. Грим поднял руку и тронул свой висок. Существо за прозрачным подняло руку и тронуло свой.

Грим держал пальцы на камне и смотрел, как оно держит пальцы на камне, и то, что поднялось в нём, было не догадкой. Догадка требует хода мысли, а мысль не шла: она уперлась во что-то и стояла, как упирается лапа в дверь, которую держат с той стороны. Поднялось другое, и поднялось снизу, из тела.

Оно носит рог. Оно носит чужой рог в своём лице, вросший, приросший, не снимаемый, и Грим знал этот рог, знал единственным способом, каким ещё умел знать: за ним стояло слово. Оно вышло однажды через трещину и досталось троим, и трое ушли на юг. Слово было. Обломок был. Всё остальное вытекло.

Кто-то стоит за прозрачным и носит на себе то, что должно быть на мне. Грим шагнул вперёд. Оно шагнуло вперёд. Он поднял руку, чтобы взять, не ударить, взять, потому что бить было не за что, а взять было надо, и рука пошла к прозрачному, и рука с той стороны пошла навстречу, и пальцы сошлись. Между ними была холодная гладкая плоскость.

Грим стоял, прижав ладонь к стеклу, и чувствовал ладонью только стекло: холодное, ровное, без единой зацепки. Ни кожи. Ни тепла. Ни кости под кожей. Пальцы того с той стороны лежали ровно против его пальцев, каждый против каждого, и не было между ними ничего, кроме плоскости.

Тело поняло раньше. Он почувствовал, как оно понимает: как ушло напряжение из плеч, как перестала держаться кривая стойка, как рука, вместо того чтобы давить, легла на стекло всей ладонью и осталась лежать. Голова не пошла следом. Голова остановилась там, где остановилась, и дальше не шла, и Грим не заставлял.

Он стоял, прижав ладонь к холодному, перед светлым лицом с чужим рогом в виске, и не думал ничего. У него не было для этого ни одного слова: ни «я», приложимого к тому, что видно снаружи, ни «лицо», приложимого к себе, ни того простого, третьего, что связало бы одно с другим. Осталось только ощущение, тупое, крупное, во всю грудь, того же сорта, что камень в желудке, который завёлся у него когда-то и не переваривался.

Где-то в нём — в той глуби, что тянулась к свету и к движущейся воде и не могла объяснить зачем, что-то знало. Знало и молчало, потому что говорить было нечем: тот, кто умел говорить оттуда, растворился и стал Гримом, и теперь всё, что он знал, приходило без голоса, безымянными толчками, которые Грим принимал за свои. Он убрал руку. Отпечаток ладони остался на стекле, мутный, с пятью пальцами, и медленно сошёл.

Он уходил долго и по дороге отметил ещё одно, но отметил вскользь, потому что было не до того. В общем гуле города, где-то за спиной, слева, недалеко, лежало пятно тишины. Не пустое место, пустое место он бы прочёл как отсутствие. Именно тишина: там что-то было, и оно молчало, и молчало умело, как молчит тот, кто умеет. Тёплые искры шли вокруг него, не задевая, и оно сидело среди них ровно и никуда не двигалось.

Грим постоял, повернувшись в ту сторону. Счёт сказал: не идёт на тебя, не приближается, не пахнет голодом. Он не пошёл смотреть. Он был полон до краёв — светом, запахом, лицами, стеклом, и не смог бы вместить ещё что-нибудь, даже если бы захотел.

Гарганта ждала за складами. Он вошёл в неё, и холод обнял его, и полнота разом отпустила, и стало тихо той настоящей тишиной, в которой ничего нет. Он шёл по белому песку под неподвижной луной, и уже на десятом шаге не помнил, зачем ходил. На сотом не помнил, что была дорога и что по ней шли. Прозрачное продержалось дольше прочего, оно было самым странным, а странное цепляется, но и оно истончилось: сначала ушло лицо, потом рог, потом остался только холод под ладонью, гладкий и ровный, ни к чему не привязанный.

Потом ушёл и холод. Осталось ощущение поперёк груди, тупое, крупное, тяжёлое, которому Грим не знал ни имени, ни причины и которое лежало в нём, как лежит в желудке несъедобное. Он нёс его в сторону, по азимуту без имени, и оно не переваривалось.