Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Грим остановился. Ощупал внимательно. У левой скулы, вдоль виска, маска не сошла: осталась полоса кости, неровная, и в неё вросшим сучком уходил обломок чужого рога. А ниже, справа от подбородка, держался кусок драконьей челюсти — угол, с двумя длинными зубами, ни к чему теперь не годными, потому что рвать этими зубами было уже нечего. Всё, что было маской, тело сбросило. Всё, что было памятью, тело оставило.

Грим сидел на песке в куче собственных обломков, ощупывая пальцами то, что теперь звалось его лицом, и не находил в себе, чем это осмыслить. Он только отметил, тем ровным счётом, который работал всегда, чем бы с ним ни занимались, что тело второй раз за короткий срок оказалось разборчивее его самого. Оно не чинило трещину, потому что знало, что она дверь. Оно не сбросило рог, потому что знало, что он не лицо.

Он опустил руку ниже, к груди. Дыра была на месте.

Он проверил её пальцами по краю, впервые в жизни по краю, потому что раньше нечем было. Круглая, гладкая, сквозная, ничем не заросшая. Ни на волос уже. Ни на волос меньше.

Он и не ждал другого. Но проверил.

Скобки вышли, когда он поднялся на две ноги и не упал. Стоять оказалось нелепо: весь вес на двух точках, ничего сзади, ничего для равновесия, и мир качается от малейшего движения головы. Он выпрямился, повело, он поймал себя рукой о песок, снова выпрямился, снова повело, и на четвёртый раз стоял.

[Классификация: невозможна]

Ту же строку он видел уже. Она не была новостью и ничего не прибавляла. Прибавила вторая:

[Ранг: —]

Грим смотрел на прочерк. Не буква. Не «выше прежнего». Не число. Пустое место там, где всю его жизнь стояла мера, там, где он был E, D, C, B, B+, A, A+, где каждая ступень называлась и назывался он вместе с ней. Он существовал внутри её шкалы с самого первого дня, и шкала была не приятной, и была честной, и главное — она отвечала на вопрос, кем он приходится этому миру.

Прочерк не отвечал ни на что. И странно: незнакомым он Гриму не был.

Тот шевельнулся, роясь в себе, и нашёл только форму, без содержимого: было. Он уже видел этот прочерк, и видел его над кем-то другим, и тогда он значил что-то огромное, от чего Грим оцепенел. Кто это был, где это было и чем кончилось, не осталось ничего, ни клочка, ни тени. Пустое место в памяти о пустом месте в мере.

Он постоял, ощупывая это ничто, и бросил. Так он бросал теперь всё, что не давалось: у него давно не хватало ни на что, кроме сегодняшнего. Скобки погасли.

Он собрал куски маски и закопал их в песок. Руками, неумело, гребя пальцами, которые ещё не понимали, как гребут. Закончив, разровнял сверху ладонью и постоял над ровным местом, где было закопано его лицо.

Потом пошёл. Идти на двух было мучительно и медленно, и он падал дважды, и второй раз долго сидел, потому что вставать оказалось труднее, чем не падать. Всё было чужое. Всё опережало его или отставало, и того волоса несовпадения, который он в прошлый раз выучил за четыре шага, теперь не хватало: расхождение было не в волос, а в целую жизнь. Он шёл в сторону, потому что другого направления у него не было. И на каком-то шаге поймал себя на том, что помнит, о чём думал раньше.

Мысль была пустяковая — про то, что закопанное придётся оставить и что оставленное он забудет. Обычно такие мысли уходили сразу, как уходило всё: подумал и потерял, и через сотню шагов не знаешь, что думал. Он держал её уже долго. Сколько именно, Грим сказать не мог, потому что не умел мерить такое, но он держал её от того ровного места в песке и до сих пор, и она не вытекла.

Радости не было. Радоваться он не умел, а если бы и умел, тут было нечему: сосуд как тёк, так и течёт, и то, что вода уходит чуть медленнее прежнего, не делает сосуд целым. Но отметил. И, отметив, шёл дальше на двух неудобных ногах, маленький, чёрный, с чужим рогом в виске и с чужой челюстью у подбородка, неся на лице голую кожу, которой никогда не касался воздух, и чувствуя всё: холод, сухость, неподвижный свет, вкус пустоты — весь мир разом, без камня посередине.

Глава 39. Отражение.

Ноги повели через шесть дней, и Грим уже не спорил с ногами. Он выучил это давно, ещё в старом теле: когда передние берут левее, чем ты собирался, спорить бессмысленно, они знают то, чего не знает голова, и рано или поздно приведут туда, куда шли. Новые ноги были неудобны, ненадёжны, всё время требовали внимания, но и они знали. Они свернули с той стороны, куда он шёл, взяли на четверть оборота вбок и пошли ровно, не сбиваясь, и Грим шагал в них и смотрел, как они это делают. Шов он нашёл там же, где находил всегда, чутьём, не глазами: место, где ткань мира протёрлась, как протирается на локте.

Гарганта разошлась перед ним тёмной щелью с тёплыми краями. Оттуда пахнуло, и Грим отшатнулся. Это была первая ошибка нового тела, и он совершил её, не успев ничего понять. Раньше запах чужого мира приходил к нему сквозь камень: маска брала его на себя, обрубала, доносила остаток.

Теперь между запахом и Гримом не было ничего. Он вошёл всё равно.

Мир живых сбил его с ног. Не образно — буквально: Грим шагнул из холода в тёплое, и его повело, и он опустился на четвереньки, на ладони и колени, на сделанную человеком землю, и стоял так, задыхаясь, не в силах ни встать, ни отползти. Всё вошло в него разом.

Свет, и свет теперь не бил в узкие щели, а лился широко, потому что щелей больше не было, и мир вернул ему ту широту, которую отобрал при последнем перерождении: он видел по сторонам, видел вверх, видел то, что раньше оставалось в чёрной кайме по краям. Ширины оказалось слишком много. Он не знал, куда её девать. Звук, и звука было столько, что он перестал делиться на источники. Что-то катилось, что-то стучало, что-то выло далеко и ровно, что-то потрескивало высоко над головой, и всё