Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

и осознал холодно, и от этого холода ему сделалось хуже, чем от всего остального. Всю жизнь Система приходила заранее. Она вставала перед ним скобками, называла цену, называла порог, писала «процесс необратим», и под этим всегда стояли два слова, «да» и «нет», равные по весу, ни одно не толще другого. Она ни разу его не принудила. Она была холодной, скупой, безразличной, она отклоняла все важные вопросы, но она спрашивала, и в этом спрашивании было единственное, что делало Грима не вещью: право сказать «нет», даже когда «нет» ничего не меняло. Сейчас скобки вышли.

[Процесс необратим]

И под ними не было ничего. Грим смотрел на пустое место под этой строкой дольше, чем смотрел на что-либо в своей жизни. Он ждал. Он ждал так, как ждут удара, который должен прийти и не приходит, и ожидание становится хуже удара. Он ждал «Да» и «Нет», двух коротких слов, которые он привык видеть, и которые видел на каждом пороге, и одно из которых однажды выбрал вопреки всему.

Их не было. Не отклонено. Не отказано. Просто не предложено, как не предлагают выбора камню, который падает, потому что его отпустили. Скобки погасли.

Первый кусок отошёл от скулы. Он не отломился и не отскочил — он именно отошёл, как отходит от стены пласт, у которого кончилось то, чем он к ней держался. Грим почувствовал, как под ним что-то поддалось, коротко и мокро, и кусок камня повело наружу.

Он поймал его. Лапа взлетела к лицу сама, раньше мысли, и накрыла отходящий пласт, и прижала обратно, и держала. Не для того, чтобы остановить — Грим уже знал, что остановить нельзя. Просто это было его лицо. Оно было с ним от первого вдоха, оно принимало на себя чужие зубы, оно сузило ему мир до щели и взамен сделало эту щель острой, оно было тем единственным, что не менялось, когда менялось всё остальное: он рос, дробился, вздувался до тридцати метров и сжимался обратно, а лицо оставалось.

Он держал его, пока пласт не отошёл окончательно, и держал ещё, когда тот уже лежал у него на подушечках, отдельный, тёплый, с розовым мокрым исподом, о существовании которого Грим не подозревал. Потом опустил лапу и положил кусок на песок. За ним отошёл второй.

Дальше пошло быстро, и Грим перестал успевать. Куски отходили один за другим, и он ловил их, сколько мог, и складывал под собой, на песок, в кучку, потому что бросить их было нельзя, а что с ними делать — он не знал. Некоторые падали мимо и уходили в песок ребром, и он выкапывал их и клал к остальным. Он занимался этим сосредоточенно и глупо, как занимаются делом, которое не имеет смысла, но которое единственное можно сейчас делать руками.

Тем временем шло всё остальное, и заметил он это не сразу — слишком был занят лицом. Заметил, когда качнулся и не нашёл под собой опоры там, где она была секунду назад: задняя левая оказалась короче, чем должна. Тело сжималось.

Всю жизнь оно росло. Каждое перерождение было прибавлением: больше, тяжелее, плотнее, страшнее, и даже когда он сжался с тридцати метров до размера крупного зверя, это тоже было прибавлением — уплотнением, а не убылью. Он умел расти. Он выучился обживать всё большее и большее, и в этом состояло единственное его постоянство.

А теперь его убывало. Кости шли внутрь. Он чувствовал, как укорачиваются задние, как перестраивается таз, как позвоночник, всю жизнь лежавший горизонтально, начинает вставать, и как под этим встающим позвоночником рёбра меняют разворот, чтобы стало можно стоять иначе. Мышцы шли следом, съезжая по кости, находя новые места и прирастая там. Это не было больно. Это было хуже — это было щекотно и подробно, как бывает подробно всё, что делается с тобой без тебя.

Хвост втянулся последним. Грим ощутил, как тяжёлое навершие на конце, костяная булава, которую он носил как оружие и как маятник и без которой не знал равновесия, идёт назад, к телу, растворяясь на ходу; и ощутил пустоту там, где секунду назад был противовес; и качнулся, потому что противовеса не стало, а тело ещё держало старый расчёт. Он упал на бок в песок, к своей кучке камней.

Он лежал и был меньше, чем когда-либо с самого начала. С той поры, как чужие жвалы сомкнулись на его хребте и мир начался с боли, он ни разу не был так мал. Даже тогда, безымянным ящером на белом песке, он был крупнее того, во что теперь сложился.

И у него были руки. Грим обнаружил это, попытавшись подобрать откатившийся кусок. Он потянулся передней — привычно, как тянулся сотню тысяч раз, как тянулся к чужому горлу, к песку, к собственному виску, и то, что вышло на конце передней, было не лапой.

Оно разделялось. Он замер и смотрел, как оно разделяется, и не мог понять, что видит. Пять отростков, тонких, слабых, с короткими когтями на концах, и каждый двигался сам по себе, отдельно от остальных, и складывался, и разгибался, и делал это по его мысли, немедленно, без задержки, точнее, чем что-либо когда-либо делало его тело.

Он свёл их вместе. Развёл. Свёл снова. Потом протянул к куску своей маски, лежавшему на песке, и взял его.

Взял. Не накрыл лапой, не подцепил когтем, не подтолкнул мордой. Обхватил с пяти сторон и поднял, и кусок висел в воздухе, ни на что не опираясь, зажатый в чём-то, чего у Грима никогда не было, и не падал. Это было первое, что он взял рукой. Обломок собственного лица.

Он поднёс его к тому, что осталось. И тогда, слепо, кончиками отростков, которые ещё не научились быть пальцами, Грим впервые ощупал себя нового.

Под маской не было камня. Он ждал камня — он всю жизнь считал, что там камень, монолит до самого черепа, лицо без изнанки. Под маской была кожа. Тонкая, влажная, отзывающаяся на прикосновение так, что Грим отдёрнул руку: он тронул себя и почувствовал это дважды, рукой и лицом сразу, и от этой двойственности его повело.

Он тронул снова, осторожнее. Оно было мягкое. Оно шло гладко там, где раньше шёл камень, и было тёплым, и когда он провёл по нему пальцами, оно отозвалось той самой тонкостью, которой отзывался воздух, входивший через щель, только сильнее во много раз, потому что теперь между миром и тем, что под маской, не осталось ничего. Пальцы шли