Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Запах, и вот запах был хуже всего. Он бил в открытое лицо в упор: тёплое, влажное, жареное, гнилое, сладкое, железное, живое, и каждое из них имело в себе ещё десяток, и Грим, у которого от всей жизни в пустыне было три запаха и два из них принадлежали крови, не вмещал этого никак. И под всем — полнота. Она навалилась сверху, как наваливается вода на того, кто ушёл слишком глубоко. Тысячи тёплых искр со всех сторон, над ним, под ним, за стенами, и каждая слаба, и всех вместе слишком много, и слабость их складывается в тяжесть.

Грим стоял на четвереньках в тени и ждал, когда это кончится. Оно не кончилось. Но через какое-то время, он не знал, долгое или нет, он поймал себя на том, что дышит ровнее. И тогда обнаружилось первое, ради чего, может быть, стоило всё остальное.

Полнота перестала быть стеной. Раньше — Грим этого не помнил, но тело знало, и знание пришло к нему в форме сравнения, взявшегося ниоткуда, раньше он оказывался в этом мире, как оказываются в гуле: сигналов столько, что ни одного не различить, и потому опасен каждый. Так было устроено его главное оружие: в разреженности он слышал чужого первым и успевал решить. Здесь слышать было нечего, потому что слышалось всё.

Сейчас он различал. Лежал в тени под стеной и раскладывал накрывшую его тяжесть, как раскладывают на составные части всякую крупную вещь, если у тебя вдруг оказался достаточно тонкий инструмент. Вот отдельная искра — совсем слабая, тёплая, ровная, за стеной справа, и она не движется. Вот вторая, рядом, мельче, но беспокойнее. Вот целая горсть, они идут вместе, по сделанной дороге, они переговариваются, и от этого по искрам проходит рябь. Вот далеко, высоко, слабая-слабая, гаснущая: кто-то там кончается, и это идёт ровно и медленно, и ничего страшного в этом нет.

Он мог сосчитать их. Не всех, но мог начать считать и не сбиться на третьем. То, чего его лишила маска, вернулось вместе с её уходом. Мир не стал тише. Он стал разборчивым.

Грим поднялся на ноги, на две, шатко, придерживаясь ладонью за стену, и пошёл смотреть. Он шёл по узкому промежутку между сделанными стенами, и было темно, и это было хорошо: темнота здесь оказалась мягче, чем свет.

Он шёл, останавливаясь через каждые несколько шагов, потому что всё требовало остановки. Он трогал стены рукой, новой рукой, пятипалой, слабой, которая почти ничего не могла удержать и зато чувствовала всё: шершавое, гладкое, холодное, зернистое, тёплое там, где днём стояло солнце, и остывшее в тени, и разница между этими двумя была так отчётлива, что Грим водил ладонью туда-сюда через границу и не мог перестать. Раньше он трогал только когтем. В конце промежутка стены расступились, и открылась широкая дорога, и по ней шли.

Грим прижался к углу и стал смотреть. Они шли парами и по одному, они несли что-то в руках, они переговаривались, они не знали, что он стоит в двадцати шагах. Он их чуял, каждого отдельно, теперь отдельно, и ни один не чуял его.

Они были маленькие. Он с удивлением отметил, что теперь он им почти вровень: не выше на две головы, не глыба в тени, а такой же примерно, чуть, может, ниже. Он никогда не был вровень ни с кем. И у них были лица.

Грим смотрел на них и не мог оторваться, так же, как не мог оторваться от шершавой стены и от границы между тёплым и холодным. Лица менялись. Они менялись всё время, каждый миг, у каждого по-своему: что-то сдвигалось у глаз, что-то у рта, и от этих мелких сдвигов лицо становилось другим, а потом ещё другим, и Грим следил за этим, как следил бы за движением воды, если бы помнил воду. В его мире лица не двигались. Маска — камень, камень не меняется, и всё, что можно сказать маской, она говорит один раз и навсегда.

Он простоял так долго, потом двинулся вдоль стены, дальше от них, потому что смотреть было тяжело. И увидел себя.

Он не понял, что видит себя. Он увидел, что в стене стоит существо и смотрит на него. Стена в этом месте была не стена, а что-то прозрачное и тёмное, большое, во всю высоту, и за ним было пусто и черно. И в этой черноте, ровно напротив, стоял кто-то.

Грим замер и вошёл в стойку, новым телом, неловко, потому что новое тело не имело ни хвоста для противовеса, ни четырёх опор, и стойка вышла кривая и жалкая. Тот, за прозрачным, вошёл в такую же. Одновременно. Точь-в-точь так же криво.

Грим не двигался. Тот не двигался. Счёт он послал вперёд — привычно, первым делом, как посылал всегда, встречая незнакомое: размер, дистанция, вес, рейацу.

Размер: с него. Дистанция: два шага. Рейацу — нет.

Грим замер по-настоящему. Не «слабое». Не «спрятанное», спрятанное он бы почуял, спрятанное имеет край, за которым чувствуется давление, как чувствовалось у того, в шляпе, чьё имя и лицо давно вытекли из Грима и от кого остался только белый рубец на левом плече. Здесь не было ничего. Пустое место в форме существа.

Стоит, повторяет, смотрит, и не весит ни на волос. Такого не бывает: всё, что стоит и смотрит, весит.

Грим поднял руку — медленно, проверяя. Тот поднял руку. Ту же. Одновременно. Грим свёл пальцы. Тот свёл пальцы. Грим повернул голову вбок, и голова того ушла в ту же сторону, и Грим успел заметить, что она ушла на ту же долю и с той же задержкой, то есть без всякой задержки, то есть раньше, чем можно успеть повторить. Он опустил руку и стоял, глядя на существо без веса, которое делало всё, что делал он, и делало это не после него, а вместе с ним.

И тогда он посмотрел на его лицо. Оно было светлым. Это Грим отметил первым, потому что сам был чёрен, чернее некуда, чернее всего в двух мирах, и всё, что он о себе знал, начиналось с этого. А то, что стояло за прозрачным, было светлым, как светлы были лица тех, что шли по дороге.

Звериным оно не было. Ни жвал, ни выступа для укуса, ни костяного клина, каким пробивают. Оно было гладким и мягким, у него был рот, и рот был закрыт, и под кожей