Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Пальцы пошли дальше. На левом боку, рядом с чёрной полосой другого оттенка, шла тонкая линия светлее шкуры, прямая и ровная, слишком ровная для раны. Он провёл по ней от начала до конца и обратно. Хвоста больше не было, и того кривого места, где он когда-то отрос неправильно, тоже.

Левое плечо: белая нитка наискось, от ключицы вниз. Гладкая, чужого рисунка. Пальцы прошли по ней легко, и Грим, ведя, поймал в себе слабую бессмысленную тягу — куда-то в сторону, к чему-то, чего в пустыне не было. Он остановился, подождал. Тяга не назвалась. Он пошёл дальше.

Левый висок: неровная полоса кости, и в ней вросший сучком обломок. За обломком стояло слово. Слово он держал крепко: оно было одно и держалось лучше всего остального. Он произнёс его вслух, обводя пальцем, тихо, самому себе, никому.

— Скол.

Ничего не пришло. Как всегда. Он опустил руку на грудь и обвёл по краю дыру: круглую, гладкую, сквозную, ничем не заросшую и ни на волос не изменившуюся, и сел на песок, разглядывая ладонь. Однажды к нему пришли трое и читали его тело, как читают надпись. Он помнил это, не подробностями, а формой: пришли, смотрели не в глаза, а на плечо и на висок, и что-то там разобрали, и от разобранного стали бить.

Всю жизнь он носил на себе что-то, чего сам прочесть не мог. Теперь он мог хотя бы обвести буквы. Понимать он их не стал.

Мелкого он поймал на девятый день, и поймал случайно: тот выскочил из-под гребня прямо ему под ноги, облезлый, тощий, из низших, с жёлтыми глазами, каких в пустыне бесчисленно, и заметался, и Грим взял его. Рукой. Он сам не понял, как это вышло: раньше он бы ударил, или наступил, или взял челюстями. А рука пошла сама и сомкнулась, и мелкий оказался в кулаке, целиком, весь, головой наружу, и забился. И Грим впервые в жизни держал в руке живое.

Оно было горячее. Вот что оказалось главным, а вовсе не то, что оно билось. Оно было горячее ладони и отдавало это тепло наружу, ей, непрерывно, не жалея, потому что живое не умеет не отдавать тепло. Оно дрожало — часто, мелко, всем телом, и дрожь передавалась в руку, и Грим чувствовал внутри чужой грудки быстрый частый стук, и стук этот бил ему прямо в подушечки пальцев.

Сжать он мог. Сжать надо было чуть-чуть: кулак у него теперь был короткий и злой, а мелкий, пустая скорлупка с горячим внутри.

Он не сжал. Держал и слушал ладонью, и стук постепенно сделался ещё чаще, а потом стал сбиваться, и Грим понял, что оно сейчас кончится само, от одного того, что его держат. Оно решило, что уже съедено. Он это знал: он видел, как принимают конец, тысячу раз и с обеих сторон. Он разжал руку, и мелкий вывалился, ударился о песок, полежал долю мгновения, не веря, и рванул — вкось, петляя, не оглядываясь, и ушёл за гребень, и ушёл совсем.

Грим остался стоять с раскрытой ладонью. В ладони было тепло. Он свёл пальцы, осторожно, чтобы не расплескать, и держал кулак сжатым, и тепло было там, внутри, чужое, взятое у того, что убежало.

Оно уходило. Он чувствовал, как уходит, не разом, а ровно, как уходит всё в этом мире: тепло всегда идёт от того, где больше, к тому, где меньше, а вокруг был холодный песок и холодный воздух, и меньше было везде. Грим сжал кулак крепче, будто это могло помочь. Не помогло. Он подумал прижать руку к телу, чтобы согревать её собой, и понял, что своё тепло тут не годится: своё — это своё, а он держал не своё.

Через какое-то время ладонь остыла, и стало нечего держать. Он разжал руку и посмотрел на пустое. Он взял живое и не порвал его, впервые за всё существование взял живое и не кончил. Отдал обратно, целым, и оно ушло на своих ногах и живёт где-то за гребнем прямо сейчас. И от всего этого у него не осталось ничего.

Вот что Грим осмыслял долго, сидя на песке с раскрытой рукой. Раньше всё было устроено просто и надёжно: он брал, и взятое оставалось. Съеденное входило в него, делалось им, оставляло след на теле, вырастало пластиной, полосой, рогом. Это было отвратительно и понятно. Взял — имеешь.

А теперь он взял иначе, и «иметь» не получилось. От того, что берут не убивая, не остаётся ничего, кроме тепла в ладони, а тепло уходит быстрее всего на свете. И к утру он не будет помнить и тепла. Тут сомневаться не приходилось: голова у него текла насквозь, и одно только это про себя он и держал прочно — держал всегда, сколько себя знал. Он поднял с песка осколок кварца, тот самый, что носил с собой без цели, и повертел в пальцах.

Мысль пришла не мыслью. Она пришла тем же порядком, каким приходило теперь всё важное: снизу, безымянным толчком, который он принял за свой. Тело держит.

Грим посмотрел на левое плечо, где белела нитка. Ни руки, ни случая, ни дня — всё вытекло начисто, как вытекает всё. А нитка была. Она держалась на нём дольше, чем держалось хоть одно его воспоминание, и продержится, судя по всему, дольше него самого.

Голова течёт. Тело — нет.

Грим повернул левое предплечье внутренней стороной кверху. Кожа там была тоньше и светлее, чем везде. Он приставил острую грань осколка и провёл. Боль пришла ровная и поздняя, как всегда приходила к нему боль. Чёрное выступило вдоль пореза, собралось каплями, потекло к локтю.

Он смотрел, как затягивается. Тело взялось сразу — оно теперь бралось за всё быстро, и стянуло края, и через недолгое время на месте пореза осталась розовая полоса, а потом и она стала бледнеть, выравниваться, сходить на нет. Тело считало это непорядком. Тело чинило.

Грим провёл второй раз, по тому же месту, глубже. И третий, ещё глубже, до того, что рука дёрнулась сама.

На третий раз держалось. Регенерация сработала, стянула, но не свела: осталась линия, тонкая и светлее кожи, поперёк левого предплечья, чуть выше запястья. Такая же на ощупь, как та белая нитка на плече. Он провёл по ней пальцем, проверяя. Читалась. Грим сидел на песке под мёртвой луной, с осколком