Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Зачем — он не знал и додумать не сумел: слов, чтобы связать пустую ладонь, уходящее тепло и черту на предплечье в одно рассуждение, у него не было. Осталось голое: было горячее, его не стало, а на руке теперь есть место, куда оно вроде бы легло. Что именно легло, он объяснить бы не смог. Через десять дней он и не вспомнит, что там что-то лежало. Но линия останется, и однажды он проведёт по ней пальцем и почувствует: здесь. Грим положил осколок в песок, поднялся и пошёл, на двух ногах, уже не падая, в сторону, по азимуту без имени, неся на левой руке первую строчку, написанную им самим на единственном, что у него не текло.

Глава 42. Дождь.

Гарганта вышла к вечеру, и первое, что случилось с Гримом в чужом мире, его ударило по голове. Он шагнул из холода в тёплое, и сверху пришёл удар: короткий, мокрый, точно в темя. Тело среагировало раньше всего — присело, ушло вбок, развернуло его лицом вверх, к тому, откуда бьют. Оттуда ударило снова. И ещё, и ещё, сразу отовсюду, десятками, сотнями мелких тычков по плечам, по лбу, по открытым ладоням, и Грим отскочил под навес и вжался спиной в сделанную стену, готовый ко всему, и стоял так, глядя наружу, где мир шёл сплошной серой рябью. Небо падало.

Грим смотрел на это очень долго, и счёт в нём работал впустую, потому что считать было нечего: ни рейацу, ни движения живого, ни угрозы. Сверху шло что-то мелкое и частое, и оно било в землю, и земля отзывалась ровным шумом, и шум стоял везде, до самого края слышимого, и в нём тонули все прочие звуки этого шумного мира. От падающего пахло, резко, свежо, ничем не похоже, и запах этот входил в открытое лицо и оседал в горле.

Грим протянул руку из-под навеса. Ладонь мгновенно намокла. Он подставил её открытой, как подставлял под падающий песок в детстве своего короткого существования, и на ладони собралось, и потекло между пальцами, и ушло, и её тут же залило снова. Он сжал кулак. В кулаке ничего не осталось: между пальцами протекло, из-под ребра ладони вытекло, и через два вдоха рука была просто мокрой, а держать было нечего.

Попробовал ещё раз, медленнее: не сжимая, сложив ладонь чашей и не двигая ею вовсе. Так продержалось дольше — в углублении собралась лужица, и Грим стоял, боясь качнуть рукой, и смотрел, как в неё падают новые и как от каждого расходится круг и гаснет. Круги накладывались один на другой, каждый был отдельным и жил недолго, и на месте погасшего появлялся другой. Он простоял под навесом столько, что вода натекла ему за шиворот и по спине, и он этого не заметил.

Потом он вышел под падающее и пошёл вдоль стены, и вода шла по нему сверху донизу, и это было ни на что не похоже. Она была прохладной, не холодной, к холоду он привык, холод был его воздухом, а именно прохладной, то есть чуть ниже того, чем был он сам, и от этой малой разницы кожа отзывалась на каждую каплю отдельно. Вода набиралась в неровностях спины и скатывалась. Она текла по лицу и лезла в глаза, и Грим сначала жмурился, а потом перестал: если не жмуриться, всё делалось размытым и дрожащим, и мир становился похож на то, как выглядит мир изнутри чего-то текущего.

Она попала ему в рот, и он остановился посреди улицы. Вкус был почти никакой: слабый, металлический, отдающий пылью и той сделанной поверхностью, по которой она успела пройти. И всё же это был вкус, и он был мокрый, и Грим стоял, запрокинув голову, с открытым ртом, и глотал падающее с неба, и не мог остановиться, хотя оно не насыщало ни на волос.

Улицы были почти пусты: немногие шли быстро, под растянутым над головой, и никто не смотрел по сторонам. Грим отметил это с недоумением — сверху идёт такое, а они спешат домой. Дошёл до места, где сделанное кончалось и начинался длинный откос, поросший тем зелёным и мягким, что растёт в этом мире везде, где ему позволят. Внизу лежала река. Она шла.

Вот что оказалось для Грима самым тяжёлым за весь вечер: воды было столько, что она не помещалась в понимании, и вся она двигалась, вся сразу, в одну сторону, непрерывно, и не кончалась. Он присел на корточки на откосе и смотрел, как это идёт. Сверху на неё падало, и по всей её ширине непрерывно вспыхивали и гасли мелкие круги, миллионы, и от этого поверхность казалась живой. Река принимала падающее и несла дальше, и ей было ничего.

Он спустился и потрогал. Вода была быстрее, чем он думал. Она тянула ладонь вбок, ровно и настойчиво, и Грим держал руку в ней, чувствуя это тянущее, и не находил, чем оно грозит. Ничем не грозило. Просто шло мимо и слегка тащило за собой всякого, кто сунулся. Потом вымыл руки — сам не понимая зачем и делая это тщательно, растопыривая пальцы и водя ими под поверхностью.

Кривую искру он поймал, уже поднявшись обратно на откос. Считал он их, потому что в этом мире считать было приятно: тёплых вокруг оказывалось множество, они лежали слоями за стенами, и Грим научился брать их по одной, как берут камешки из горсти. Он делал это без всякой цели, для самой возможности. Слабая, ровная, за стеной. Ещё две рядом, поменьше. Кто-то идёт по дороге. Кто-то далеко и высоко.

И одна была неправильная. Грим остановился и стал слушать. Искра лежала на берегу, ниже по течению, за поворотом откоса, и была тёплой, и слабой, и по всем приметам такой же, как остальные. Но она не отдавала.

Всякая живая искра в этом мире грела наружу. Она не могла иначе — она светила во все стороны, не выбирая, тратилась и не жалела, и потому мир живых был так невыносимо полон: каждый в нём непрерывно отдавал себя окружающему воздуху. А эта не грела. Она была устроена наоборот: тянула на себя, звала внутрь, и тепло у неё было не тепло, а его подобие, выставленное наружу ровно настолько, чтобы издали не отличить.