Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

на маленькую руку, вывернутую из-под её плеча, и на раскрытую ладонь чёрного, поднесённую к лицу его детёныша, и Грим ощутил, как в этой оболочке без веса поднимается что-то настолько огромное, что ему не нужно быть силой, чтобы придавить.

Грим убрал руку и встал — выпрямился медленно, не делая ни одного быстрого движения, и отступил на шаг, потом ещё на один, и развернулся вполоборота, тем самым движением, под тем самым углом, каким разворачивался от кого-то, кого не помнил, и телу этот разворот был привычен. Идущий не двинулся: он не мог, и оба это видели, и оба ничего с этим не делали. Они стояли и смотрели друг на друга сквозь дождь, пустой человек и пустое существо, и между ними лежали мёртвая и живой, и никто не сказал ни слова, потому что говорить было нечем и не о чем. Потом Грим пошёл вверх по откосу, к сделанным стенам, и не оглянулся, а идущий, дождавшись, когда чёрное отойдёт, бросился вниз, к траве, к воде, к своим.

Уэко Мундо встретил его сухостью — она была первым, что он ощутил, выйдя: ни падающего, ни мокрого, ни шума. Он стоял на белом песке, чёрный и насквозь промокший, единственная мокрая вещь на весь этот мир, и с него текло, и капли уходили в песок и пропадали, и песок в тех местах темнел и тут же светлел обратно.

Высох он быстро. Дальше пошло как всегда. Сначала истёрлось лицо мёртвой, потом лицо живого; потом ушёл откос, потом река, потом тварь с висящей на отростке тряпкой. Дольше прочего держалось падающее с неба, оно было самым невозможным, а невозможное цепляется, и Грим шёл и повторял себе, что вода бывает сверху, и знал, что и это уйдёт.

Осталось поперёк груди, тупое, крупное, ни к чему не привязанное. Оно не давило и не мешало идти. Оно просто занимало место, которого в нём не было предусмотрено. На третий переход он остановился и сел на песок, и сам не понял зачем.

Что-то в нём требовало сделать. Не пойти, не убить, не съесть — просто сделать, немедленно, пока не поздно, и это требование стояло в теле отдельно от всякой причины, как стоит зуд без укуса. Грим сидел и ждал, когда оно назовётся. Оно не называлось. Осколок кварца он поднял с земли, не тот, старый, тот давно потерялся, а этот подобрал по дороге и нёс, не помня, зачем поднял, и повернул левое предплечье внутренней стороной кверху.

На предплечье была линия. Тонкая, светлее кожи, поперёк, чуть выше запястья. Он провёл по ней пальцем, и она читалась, и за ней ничего не стояло: ни откуда, ни зачем, ни что там лежит. Только «здесь». Грим держал осколок над кожей, ниже линии, на палец, и не резал.

Резать было не за что. Он сидел с гранью, приставленной к руке, и перебирал в себе, что именно собирался туда положить, и не находил ничего: ни берега, ни воды, ни того, что было на берегу. Осталось только требование сделать, голое, без предмета, и оно уже слабело, потому что требование без предмета долго не живёт. Он опустил осколок. Потом ещё немного подержал его в руке, зачем-то поворачивая, разглядывая грани, две гладкие, одна шершавая, и бросил в песок.

Поперёк груди осталось занятое место. Оно не убывало и не росло. Лежало, как лежит проглоченное несъедобное, пока тело не решит, что с этим делать. Грим поднялся и пошёл дальше, небольшой, чёрный, высохший, с одной старой линией на левой руке, которой не умел прочесть, и без единой новой.

Луна стояла гвоздём. Песок под ногой не проседал. В этом мире никогда не шёл дождь, и Грим ни разу за всю оставшуюся дорогу не вспомнил, что где-то бывает иначе.

Глава 43. Запах воды.

Жизнь его после того перехода устроилась ровно, и Грим не имел к ней претензий. Ел он раз в четверо суток и брал среднее, потому что крупного стало не нужно, а мелкого не хватало. Он спал, не по нужде, а потому что лежать оказалось приятно само по себе, и он делал это подолгу, на боку, подложив руку. Он ходил в сторону, всё по тому же азимуту без имени, и азимут никуда не приводил, и это его устраивало: дойти он никуда не собирался. Драк почти не случалось. Те, кто был по силам, обходили его за день пути, а те, кто не обходил, кончались быстро и без интереса, и он даже не всегда доедал.

Всё было понятно и держалось. Единственное, чего он про себя не понимал, почему раз в несколько переходов оказывается в одном и том же месте. Заметил он не сразу, и, если бы не рощица, не заметил бы вовсе.

Место было ничем: пологая впадина между двумя длинными грядами, дно её плотнее обычного, песок слежался и не проседал под ногой. Ничего не росло, ничего не жило, ниоткуда не тянуло. Единственной приметой на весь этот пустой участок была кривая рощица кварцевых столбов на северном склоне, десятка полтора, тонких, полупрозрачных, с мутными прожилками, и один из них стоял разбитый веером, а два рядом были целые. На разбитом Грим и споткнулся. Грим подошёл, посмотрел на осколки, ушедшие в песок под своим весом, и поймал в себе слабое, тупое: уже.

Такое случалось постоянно. Мир то и дело оказывался «уже», и «уже» ничего за собой не тянуло, и Грим проходил мимо, как проходят мимо ветра. Но во второй раз он пришёл сюда через восемь переходов. А в третий — через пять. Он поставил проверку.

Способ был грубый, единственный, какой у него имелся: он ушёл нарочно. Развернулся спиной ко впадине и пошёл в противоположную, и шёл долго, дольше, чем ходил обычно в одну сторону, пока грядки не сменились другими грядками, пока песок под ногой не сделался чуть крупнее, пока не пропало последнее знакомое. Он ел там, спал там, дрался там дважды. Он держал направление и не давал ногам взять вбок ни на четверть оборота, и всякий раз, ловя себя на уводе, поправлялся. На девятый переход он проснулся, поднялся, отряхнул песок с плеча и пошёл, не думая.

К вечеру впереди встали две длинные гряды. Грим остановился на гребне и посмотрел вниз, на плотную впадину, где ничего не росло и ничего не жило и где на северном склоне стояла кривая рощица с одним