Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

старше, с тем же чёлкой на глаза и с тем же тихим «здравствуйте». Тэссай был тот же. Кошка была та же — кошка вообще была та же уже больше века. Он сам, если верить зеркалу, был тот же: ни седины сверх прежней, ни новой складки. Один Джинта шёл сквозь время, и потому только по нему и получалось время измерить.

Мы тут все стоим, — подумал Урахара. — А мальчишка растёт. Странно, что он этого не замечает.

Прирост он всё-таки поискал добросовестно, как и собирался, потому что решение бросить требовалось обосновать, а не почувствовать. Он выписал на чистый лист все цифры, какие за шесть лет снял. Плотность рейацу. Скорость восстановления после нагрузки, замеренная дважды, оба раза случайно. Реакцию на присутствие постороннего. Дистанцию, на которой чёрный останавливался: двенадцать шагов, двенадцать, двенадцать, одиннадцать, двенадцать.

Цифры лежали ровной строкой и не двигались. Существо не изменилось за шесть лет ни на измеримую величину. Оно не выросло, не ослабло, не набрало и не потеряло; оно осталось ровно тем, чем стало в тот день, когда с него сошла маска. И вот тут Урахара наконец нашёл своё приращение, только состояло оно не в новом факте, а в том, что старый факт вдруг повернулся другой стороной. Пустые растут.

Это не свойство и не привычка — это способ их существования. Пустой есть, потому что голоден, и, съев, делается больше, и, сделавшись больше, голоден сильнее; отсюда вся их лестница, и вся их иерархия, и всё, что о них известно. Пустой, который перестал расти, это пустой, который перестал есть, а пустой, переставший есть, распадается за месяцы. Так устроено. Так написано в его собственных бумагах, и он это не переписывал, потому что переписывать было незачем.

Шесть лет. Урахара положил кисть и посмотрел в окно, где над крышами стояло позднее, уже нежаркое солнце.

— Ты не растёшь, — сказал он в окно. — Ты стоишь. Как ты это делаешь?

Ответа не было. Он и не предполагался. Имя он перестал говорить на семидесятом разе.

Точное число он помнил, потому что считал, считал он всё, это было единственное, чем он умел утешаться. Первые десять раз он произносил его в закрывающуюся гарганту, вслед, зная, что не услышат. Потом стал говорить раньше, в самом начале встречи, чтобы у звука было больше времени. Потом — дважды за встречу, в начале и в конце, а под конец и по три раза, чего сам за собой не одобрял. На пятидесятом он поймал себя на том, что произносит его для себя, а не для чёрного, и ему стало противно.

Шестидесятый вышел смешным: он сказал, а тварь как раз чихнула. Урахара тогда рассмеялся вслух, один, в пустом проулке, и смеялся долго, потому что было действительно смешно. Однажды, давно, ещё на пятой встрече, горло у него сжалось само и не пропустило двух слов. Тогда это его напугало — горло Урахары Кисукэ, произносившее заклинания девяностого уровня, отказало на двух словах, и он назавтра заставил себя сказать вдвое, чтобы доказать, что это была случайность. А на семидесятом оно сжалось снова, и доказывать больше не захотелось.

Он не решал бросать. Просто в тот вечер открыл рот и закрыл его, и пошёл домой. Назавтра записал: «То же». Про имя не записал ничего.

С тех пор в проулке было тихо. Они стояли в двенадцати шагах друг от друга, чёрное и человек в шляпе, смотрели и молчали, и это, если подумать, было лучшее общение, какое случалось у Урахары за последнее столетие: никто никого не обманывал.

Из посторонних за эти годы был один. Пришёл он через неделю после того дождя — ночью, без стука, встал в дверях, мокрый, хотя дождя уже давно не было, и стоял, пока Урахара не сказал войти. Они выпили. Потом Куросаки Исшин, глядя в стол, сказал ровным голосом, что на берегу у реки, над телом его жены и над его сыном, сидело на корточках чёрное существо небольшого роста и держало раскрытую ладонь у лица мальчика.

— Оно его не тронуло, — сказал он. — Оно встало и ушло, когда я пришёл. Оно… — Он помолчал, подбирая. — У него было лицо, Кисукэ.

— Какое?

— Обыкновенное. — Исшин посмотрел на него. — Ты знаешь, что это.

— Не знаю, — сказал Урахара.

Это была единственная правда, сказанная им в тот вечер. Всё остальное — что таких не бывает, что, вероятно, показалось, что он посмотрит по своим каналам и, если что-нибудь выяснит, сообщит, было ложью разной степени изящества, и Исшин, сидевший напротив с пустыми, ничего не весящими руками, наверняка это понимал и ничего не сказал, потому что в ту неделю ему было не до того, чтобы уличать. Больше он об этом не заговаривал. Заходить он вообще стал редко.

За шесть лет из Общества душ пришло четыре запроса по западному сектору. Урахара соврал четырежды, всякий раз скучно, и всякий раз это сработало. Последний запрос, впрочем, был странный: та же форма, тот же оттиск отдела, но без исходящего номера и без имени исполнителя. Такого не бывает, потому что канцелярия существует именно ради номеров.

Урахара повертел его тогда в руках, не нашёл объяснения и убрал в коробку, к листам. Объяснения не нашлось и потом.

— Ты выкладывал их четыре часа, — сказала Йоруичи, вспрыгнув на стол и садясь ровно между третьим и четвёртым рядами. — И три часа сидишь. Я считаю, ты плохо себя чувствуешь.

— Я отлично себя чувствую, — сказал Урахара. — Я решил это бросить.

— Ага.

— Ты не спрашиваешь почему.

— Ты сейчас сам скажешь. — Кошка зевнула. — Ты всегда сам говоришь.

Урахара поводил пальцем по краю стола.

— Потому что тут нет ничего, — сказал он. — Шесть лет. Тридцать листов. Двадцать три раза «то же». Я не узнал ни одной новой вещи с того дня, как он снял маску. Я хожу туда, стою и смотрю, как он стоит и смотрит, и мы расходимся, и я записываю «то же». Это не исследование, Йоруичи. Это ритуал.

— И?

— И ритуалы я не одобряю.

Кошка легла, положив морду на лапы, и некоторое время молчала.

— Кисукэ, — сказала она наконец. — А зачем ты вообще это записываешь?

— В смысле?

— В прямом. Ты пишешь «то же» на бумажке и кладёшь в коробку. Ты не