Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

— Ичиго, — сказал Исшин наконец.

— Так.

— Он видит.

— Он всегда видел.

— Он видит больше. — Исшин поставил чашку. — В прошлом месяце он полтора часа сидел на автобусной остановке с девчонкой лет семи. Ждал, пока она соберётся с духом и скажет, чего боится. Она умерла в апреле, Кисукэ, я узнавал.

Урахара молча кивнул.

— Он не спрашивает меня, — сказал Исшин. — Ни разу за шесть лет. Он думает, что я не вижу, и жалеет меня, и потому не говорит.

— Как трогательно, — сказал Урахара. — Вы оба такие вежливые, что рискуете помереть от воспитанности.

— Не начинай.

— Не начинаю. — Урахара разлил ещё. — Дальше.

— Дальше он растёт. — Исшин смотрел в стол. — Ты понимаешь, о чём я. Не в высоту. Соседская собака его сторонится. У Юзу лампочки перегорают, когда он злится, — она думает, дом старый.

— А Карин?

Исшин помолчал.

— А Карин видит, — сказал он. — И молчит про это ещё крепче брата. У меня в доме трое, Кисукэ, и все трое молчат, и все ради меня.

— Значит, воспитал.

— Значит, воспитал.

Они выпили ещё, и Урахара ждал, потому что человек не приходит через четыре года ради того, чтобы рассказать про лампочки.

— Ко мне придут, — сказал Исшин. — Я не знаю когда. Но такого, как он, не оставляют без присмотра. Рано или поздно в Каракуру поставят кого-нибудь всерьёз, и этот кто-нибудь на второй день найдёт мальчишку, и на третий сообщит. — Он поднял глаза. — И я ничего не смогу.

— Ты сможешь варить суп.

— Кисукэ.

— Я серьёзно. — Урахара положил веер на стол, чего почти никогда не делал. — Ты шестнадцать лет варишь суп и делаешь вид, что ничего не умеешь, и именно поэтому у тебя трое живых детей, а не трое сирот. Это не мало. Это, по правде говоря, вообще всё.

Исшин смотрел на него долго.

— Тебе легко, — сказал он.

— Мне очень легко, — согласился Урахара. — У меня никого нет, кроме лавки, кошки, домоправителя и двух приёмышей, и я всех их каждый день подставляю под то, о чём они не догадываются. Так что да. Мне легко.

Исшин усмехнулся, коротко и невесело, и на этом первая половина вечера кончилась. Вторая началась через час, когда чай перестал быть чаем.

— Я тебя спрошу, — сказал Исшин, — и ты мне соврёшь, и мы оба это переживём. Но я всё равно спрошу.

— Валяй.

— Тогда, на берегу. Ты знал, что это.

Урахара повертел чашку. Он мог соврать. Ложь была готовая, лежала на полке, отработанная за шесть лет на четырёх запросах: не знаю, не встречал, поспрашиваю по своим каналам. Сказать её было бы легко и, вероятно, правильно, потому что за правдой сразу шло всё остальное, а всё остальное Исшину знать не следовало.

— Знал, — сказал он.

Исшин не шевельнулся. Только чуть повёл головой, будто проверяя, не ослышался ли.

— Шесть лет, — сказал он.

— Шесть лет.

— Ты сидел напротив меня в ту ночь и сказал «не знаю».

— Сказал.

— И почему сейчас?

— Потому что тогда у тебя жену убили, — ровно сказал Урахара, — а сегодня ты пришёл говорить про сына. Это разные разговоры. В первом от правды не было бы никакой пользы, во втором, может быть, будет.

Исшин налил себе сам.

— Говори, — сказал он.

— Он приходит сюда, — сказал Урахара. — Двадцать девять раз за шесть с лишним лет. Открывает гарганту у складов или южнее, выходит, ходит по городу и уходит обратно.

— Пустой.

— Пустой. Точнее — то, во что пустой превращается, если снимает маску. Только все известные мне арранкары после этого делаются слабее, а этот стал сильнее, и это, Исшин, не мелкая неправильность, это дырка в целой главе моих собственных выкладок.

— Он убивает?

— Не здесь.

— А там?

— Полагаю, да. Он же должен что-то есть. — Урахара пожал плечами. — Но здесь — ни разу. Двадцать девять выходов, ни одного тела, ни одной пропавшей души в западном секторе за шесть лет, и я это проверял не по своим ощущениям, а по цифрам.

— Тогда зачем он ходит?

— Вот, — сказал Урахара и наставил на него палец. — Вот это лучший вопрос, который мне задавали за десятилетие, и у меня нет ответа. Он приходит и стоит. Трогает стены. Смотрит на людей. Один раз простоял двадцать минут перед витриной, потому что не понимал, что там отражается.

Исшин поставил чашку.

— Он не узнал себя?

— Не узнал.

— И ты не подошёл.

— Не подошёл.

Исшин подумал.

— Ты его боишься? — спросил он.

— Я его не боюсь. — Урахара помолчал. — Я боюсь, что если про него узнают, то приедут из Двенадцатого. И тогда его увезут в подвал, который я, между прочим, сам проектировал, и через год от него останется набор образцов в маркированных банках. Вот этого я боюсь. За шесть лет я четыре раза соврал в официальной сводке, и это не считая мелочей.

— Ты рискуешь всем ради твари, которая тебя не помнит.

— Именно, — сказал Урахара. — Не помнит. Ни разу за двадцать девять встреч. Забывает раньше, чем закроется дверь.

Исшин сидел неподвижно.

— Тогда чего он ходит-то? — сказал он наконец, тихо и почти жалобно, как говорят, когда очень устали. — Если он ничего не помнит.

— Ноги помнят, — сказал Урахара. — Больше нечем.

Про берег он сказал в самом конце, потому что раньше не смог.

— Исшин.

— М.

— Он был там не случайно.

Исшин поднял голову.

— Я долго не мог понять, — сказал Урахара, — почему из всей Каракуры он выходит всегда в одном квартале. А потом посмотрел на даты. Он ходит на ту набережную. Не в город — на откос. Город у него по дороге.

— Шесть лет?

— Шесть лет.

Исшин закрыл лицо руками. Он держал их так недолго, может, три вдоха, и, когда убрал, лицо было обыкновенное.

— Ичиго тоже туда ходит, — сказал он.

— Знаю.

— Каждый год семнадцатого. И не только семнадцатого. — Исшин говорил ровно, глядя