Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

class="p1">У мальчишки было лицо. Отсюда его было почти не разглядеть, но что-то там менялось: он то опускал голову, то поднимал, то сводил брови, и это тонкое непрерывное движение отличало живых от всего прочего. Правило Грима на такое не распространялось. Он не помнил, когда взял это правило и почему, и ни разу за долгое существование его не нарушил, и не собирался. Мягкости в нём не водилось. Просто это было последнее, что у него не растащили.

Объяснение сошлось, и Грим им удовлетворился. Только оно не было правдой, и он это, если бы умел додумывать, почувствовал бы по одной мелочи: правило запрещало ему трогать. Оно не заставляло сидеть на корточках в двухстах шагах и смотреть. Ноги, которые вели его сюда шестой год подряд, привели его и в этот раз, и, приведя, встали.

Двести шагов, и ни шагом меньше. Мальчишка стоял очень долго.

Грим следил за ним внимательно, потому что больше делать было нечего, и постепенно набрал наблюдений. Смотрел он ниже воды: в одну точку, в берег у самой кромки, где трава переходила в мокрое. Он перестал держать руки в карманах и стоял просто так, свесив их. Раз в долгое время он переступал. Один раз он присел на корточки, тем движением, каким приседают, чтобы что-нибудь взять, и не взял ничего, а просто остался сидеть, положив локти на колени.

Потом он сказал что-то. Грим не разобрал ни звука — далеко, и река шумела, и слов он всё равно не знал. Но по спине и по тому, как поднялась и опустилась у мальчишки голова, было видно: сказал. Один раз, коротко, вслух, в пустое.

Никто не ответил. Там никого не было. Мальчишка посидел ещё, потом поднялся, отряхнул колени и остался стоять, как стоял.

Мелкий подошёл с юга, по-над водой, и Грим засёк его за целую минуту. Тот был из низших, тощий, длинный, суставчатый, с маской без выражения, из тех, кто не дерётся, а подбирает. Он шёл не прямо, а забирая по дуге, и Грим сразу понял, куда: мелкого вело на горячее. На такое в этом жидком мире они должны были собираться, как собирается всякая мелочь на единственный горячий камень, и Грим с тупым удивлением сообразил, что раз мальчишка стоит здесь не первый год, то и мелочь идёт к нему не первый год.

Он поднялся и пошёл наперехват. Взял тварь за складом, в двадцати шагах от воды, там, где сделанная стена загораживала берег. Взял тихо: подошёл сбоку, пропустил мимо, положил ладонь на череп сзади и свёл руку. Хрустнуло, но негромко. Мелкий даже не успел развернуться.

Дальше следовало есть — он и был голоден, и вообще всякое взятое полагалось съесть, иначе зачем брать. Грим постоял над ним.

Есть — это шум. Есть — это свет, потому что при поглощении всегда идёт короткая вспышка, а вспышку видно с берега. Он подумал об этом раньше, чем подумал о еде, и, подумав, отступил и оставил тварь лежать. Она рассыпалась сама через недолгое время, как рассыпаются все, кого никто не доел. Он вернулся к своей траве и снова сел на корточки, и только там до него дошло, что сделал.

Взял добычу и не съел, потому что от еды был бы шум. Шум помешал бы кому-то, кто стоит в двухстах шагах и смотрит в берег. Грим сидел, глядя на свои руки, пятипалые, слабые, всё умеющие руки. Арифметика молчала. У неё была цена добычи, цена расстояния, цена риска; действия «помешать» в ней не значилось, и подставить его было некуда.

Мальчишка простоял до самого низкого солнца. Свет ушёл с воды, и река стала тусклой и гладкой, и на том берегу начали зажигаться окна. Стало прохладнее. Дважды сверху, по дороге над откосом, проезжали катящиеся, и звук их шёл длинно и стихал. Наконец мальчишка повернулся и пошёл вверх по откосу.

Шёл он медленно, засунув руки в карманы, глядя себе под ноги, и Грим следил и видел его теперь ближе. Лицо у него было сведённое, как у того, кто долго держит что-то на весу и давно устал. Ему было мало лет. Его давление шло впереди и позади и приминало траву, и он не чувствовал этого совершенно. На середине откоса он вдруг остановился.

Грим замер. Мальчишка стоял, чуть подняв голову, и смотрел, не в сторону, а прямо, в ту самую траву, где сидел Грим. Он свёл брови и смотрел долго, дольше, чем смотрят на пустое место, и Грим видел, как у него на лице проступает недоумение: там что-то было, а разглядеть не выходило.

Взгляд скользнул мимо. Потом вернулся. Потом снова скользнул. Тяжесть его шевельнулась, вся сразу, толчком, и от этого толчка Гриму стало горячо, и он подобрался.

Мальчишка постоял ещё, дёрнул плечом, буркнул себе под нос что-то короткое и пошёл вверх, уже быстрее. Не обернулся. Грим остался на откосе.

Просидел он там до темноты, потом ещё долго. Вставать было незачем. Внизу шла река. Наверху, над крышами, проступили мелкие холодные точки, которых в его мире нет и о которых он всякий раз узнавал заново. Ему было холодно, и это ему нравилось.

Голод стоял в нём ровно и не унимался — тот, старый, вставший на горячее и не получивший ничего. Через час он сойдёт. Через день Грим не вспомнит, что было чего хотеть. Потом лёг на спину в траву, лицом вверх, и лежал, глядя на холодные точки, и не думал ни о чём — думать было нечем и не о чем, потому что вечер уже начал вытекать из него, как вытекало всё. Река шла.

Он приходил на этот откос шестой год подряд. Ему никто об этом не говорил. Он выходил из двери, шёл, куда вели ноги, оказывался здесь, стоял, уходил, а потом опять выходил из двери. Иногда мальчишка бывал внизу, иногда нет. Мальчишка тоже приходил сюда шестой год.

Глава 46

Куросаки Исшин пришёл в среду вечером, впервые за четыре года, и с порога стало ясно, что говорить он будет долго. Урахара понял это по тому, как тот вошёл: не боком, не с шуткой, а прямо, шагнул через порог, сел, куда предложили, и стал молчать. Кто заходит на минуту, тот стоит. Кто пришёл говорить, тот садится и первые полчаса не говорит ничего.

Тэссай принёс чай и ушёл, притворив за собой. Джинта с Уруру уже спали или делали