Песня рун - Эйрик Годвирдсон

позволить «козочке» сбежать, и к тому же, юноша не был уверен, что выберется из зачарованного замка без ее помощи. И к тому же – как и где потом искать друзей?! Как далеко она его заманила? Скай и Айенга наверняка сейчас с ума сходят!

Он бежал – а коридор все не кончался. Тянулся и тянулся – терраса опоясывала внутренний двор, и погоня могла сделаться бесконечной. Если только Лалейн раэн Тавтейр не вздумает свернуть в глубину замкового чрева – темного и холодного.

Так она и сделала, и Фоксу не оставалось ничего другого, как повторить этот маневр.

– Стой! – крикнул он, влетая в поворот коридора и разом окунаясь в темноту. Кое-где выступали серыми мазками очертания убранства зала, но рассмотреть все как следует у всадника не получалось. Одно он мог сказать точно – внутри замка были не одни лишь пустые стены, обстановка тоже сохранилась. В каком виде – это уже дугой вопрос, конечно.

– Я стою, – голос Лалейн показался ему на этот раз странно хриплым. – Стой и ты. И смотри.

Она хихикнула, и прошлепала босыми ногами по плитам снова… потом раздалось цоканье.

Фокс выглядывал козу-девицу в темноте, но она точно самовольно сгущала тени там, где пряталась.

– Куда смотреть-то?

– Ну хотя бы сюда, – тихое цоканье раздалось со стороны боковой стены, где, верно, мутнело витражное, сейчас поблекшее окно.

Фокс взглянул туда, куда она указывала – и увидел, что витраж вдруг налился красками, точно его подсветили горячим дневным солнцем, а не тусклым молочным серебром луны.

Витраж изображал девочку, очень похожую на саму Лалейн – когда она не была козулей.

Только по мертвому замку разгуливал призрак девушки уже на самой границе зрелости, невесты на выданье, а на витраже была совсем малышка.

– Мне было восемь солнечных лет, когда умер мой замок – и вместе с ним я, – все так же хрипло, и по-звериному урча в конце последних слов, произнесла она. – Когда говорят, что барон Готрид правил этим замком еще десяток оборотов – то врут. Когда камни во дворе залила кровь наследников – то умер и замок.

Картинка витража задрожала, как в жарком летнем мареве, слилась в одно цветное пятно – и вылепилось заново. Рыцарь в черных латах с багряным, с рдеющим мечом в руках. Мертвый юноша, повешенный на воротах, и обезглавленное тело в белом платьице рядом. А позади рыцаря – ослепительно рыжая женщина с головой ребенка в руках. У этой женщины было хитрое лицо – некрасивое, но притягательное, с огромными темными глазами.

– Моутфлейн. Ведьма Рыжая Мод, наша кухарка. Самая страшная из ведьм тавтейрских болот. Самая храбрая из слуг замка. И та, кого я все еще могу любить… потому что это из-за нее я стала, как сейчас.

– Ты стала козочкой из-за нее, но говоришь, что можешь любить ее? – изумился Фокс.

– Она позволила мне отомстить! – вскрикнула злобно госпожа замка. – Разве этого мало?

Витраж снова задрожал, показал несколько раз одну Рыжую Мод – она и правда была ведьма, козочка не соврала. Даже от ее изображения тянуло страшной, отталкивающей силой.

– У Мод была тетка – до того, как бывшая кухарка сделалась самой сильной колдуньей, честь именоваться ужасом болот принадлежала старухе Ингерде. Она дала мне тело козы и неумирающий, злой разум. Правда, ничего общего с человеческим у разума этого не было. Все отвратительное и страшное, что ты слышал в сказках о нас с ними, рыцарь – правда.

Витражное окно вспыхнуло снова, багряное и золотое – на нем замок был объят огнем, а рыцарь в верных латах поплатился за коварство: его грудь пронзали козьи рожки Лалейн.

Вспышка от картины-витража осветила зал так, будто огонь на изображении был настоящим – и всадник увидел стоящую подле окна хозяйку замка. Она снова была – козуля с человеческой головой; только вот от той точеной красивой статуэтки, что вышла в лунный свет ко всаднику в лесу, она теперь отличалась, как чистый и невинный сон младенца отличается от тяжелого бреда пьяницы, перебравшего травяного злого зелья.

Лалейн некрасиво и злобно ухмылялась; стало видно, что за губами у нее прячутся настоящие клыки – как у рыси, они поблескивали в ее неживой, кривоватой улыбке. Рысиным прищуром стянуло девичьи глаза – они горели недобрым огнем, безумным, пустым. Светились, будто гнилушки на болоте; гладкая оленья шкурка встопорщилась, пошла неопрятными клочьями, как в линьке, и на шерсти засохли темные, бурые пятна. Гладкая оленья шея в месте соприкосновения человеческой и звериной частей взбугрилась неровными потеками, как оплывшая свеча. Ноздрей всадника коснулся тяжелый, густой запах убоины… несвежей.

Фокс вздрогнул, отпрыгнув, и выхватил меч из ножен. Северный клинок холодно взблеснул в луче скупого ночного света, придавая уверенности.

– Я же сказала: безумие – это больно. Видишь? – с неописуемой тоской простонала она, и резко прянула в сторону. Кошмарное создание, которым стала Лалейн, метнулось в тени снова – и всадник не последовал за ним. Дробный цокот копыт прокатился по каменным залам, стих, пропал… С добрую треть лучины всадник вглядывался в тени, вертясь на месте, и ждал: нападет или нет. Чем питается подобное создание? Да уж явно не лунным светом и свежим ветром!

– Я не причиню тебе зла, всадник, – наконец раздался голос, снова чистый, как ручеек, переливчатый. – Только ты послушай. Не спорь, просто послушай. Иди за моим голосом и не старайся подойти слишком близко, хорошо?

Фокс кивнул, потом спохватился и ответил вслух:

– Хорошо. Разреши сперва спросить – почему все сходят с ума?

– Такова сила этой книги. Я повторяю – не вози ее к учителю. Ты же не хочешь увидеть в его глазах что-то, чему не знаешь названия?

– Не хочу, – медленно проговорил Фокс.

– Вложи клинок в ножны. Я скоро забуду вкус крови человека, которому отомстила, и стану… такой, как ты уже привык.

– Ты не можешь всегда быть человеком?

– Не могу. Люди говорят – я должна была стать живой, как прежде. Но ведьмы – они, знаешь ли, всего лишь люди. Пусть и прожили – каждая! – не по одной сотне лет. Но слепить жизнь заново – такое могут только боги. Теперь подумай еще разок, рыцарь. Если книга эта просит чужих смертей – пусть и смерти разума – то как она может быть чем-то полезным?

– Сила всегда польза, – возразил Фокс. – Может, ее стоило бы обратить в нужное русло?

– Ты что, не слышал меня? – Лалейн протянула это с такими капризными интонациями, что всадник неожиданно фыркнул.

Лалейн снова показалась в дальнем углу: вышла на освещенный пятачок, прислонилась к стене. Девушка. С виду даже вполне живая… и тень отбрасывает.

– Хорошо, тогда скажи – почему тогда я не сошел?

– А вот этого я не знаю, – она еле заметно улыбнулась. – На него ответа у меня нет.

– Правда, я не уверен, что все-таки не начал, – Фокс совершенно неожиданно для самого себя устало повел плечами и сел прямо там, где стоял – бросил на пол плащ, подобрал под себя ноги, меч положил на колени, не торопясь сделать то, что просила Лалейн – убрать его обратно в ножны.

Положил одну ладонь на рукоять, вторую – поперек лезвия.

Холод ожег руку, но и отрезвил – главное, не забыть обтереть лезвие потом: еле заметная испарина от касания горячей кожи может испортить шелковый блеск металла… Вильманг говорил – ржавчина это волк железа, ест его. Как зверь ест чужую плоть. Значит, сумасшествие – это волк разума?

– Да, ты прав, – Лалейн отлипла от стены, прошла туда-сюда, мерцая, точно вылепленная из снега. Слышался цокот, хотя в козочку она пока не превращалась. Под подолом мелькнули копытца или почудилось? – А иначе зачем ты стал бы носить книгу при себе постоянно?

Лалейн, все еще дева, а не зверь, выглянула из лунного столпа света, и, вытянув пальчик, ткнула в сторону Фокса.

Фокс вздрогнул и посмотрел себе на колени, проследив за ее жестом – под клинком меча на них лежала котомка; такая простая маленькая сумка для припасов, с какой ходят путники между городами. Носят в ней хлеб, пару