Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

Амир подумал с неожиданной щемящей тоской – как же он мало, в сущности, еще знает о земле, что считал сейчас родной для себя! А еще похваляется, дурья голова, перед тем же Акимом что ни час – глубочайшими знаниями местного всего, которые настоящему чужеземцу, конечно, сделали бы честь. Но для местных были равно поверхностны, кто бы их ни высказал. И вот его самого, настоящего – эта похвальба совсем не красила. Впрочем, времени для стыда и раскаяния у него не было – стоило все же собраться. Чем дальше, тем больше работы предстояло. И этим, кажется, прониклись все – вон даже тот же Дайв-Песенник сообщил, что, буде Алькалеш Нари в самом деле сможет столь скоро раскрыть страшное преступление, то тот, как придворный бард, сложит на эту тему соответствующую скелу35.

– Потому что даже такая подлая смерть не может умалить величия тех, чью честь призваны будут прославить ваши поиски. Месть, что свершится – а я не верю, что она может не свершиться, ибо это противно будет всем Сокрытым – великое дело, и достойна песни. Идти вам теперь, господин с южного берега, ровно Гончей – по следам крови на траве, да по россыпи ягоды алой во мхе!

– По рассыпанной клюкве, – тихо поправил Амир, совершенно не боясь почему-то выдать себя.

– Да, – чуть удивленно посмотрев в его глаза, медленно отозвался поэт. – Пусть будет так, это точнее… Только об одном молю – будьте точны и в прочем точно так же.

– Я буду верно следовать по этой россыпи, и чутье мое меня не подведет, – ответствовал Алькалеш-Амир, мысленно добавив – «Поразительно проницательны все же некоторые… что ж, поэт, ты прав, я Гончая. И я настигну того, кого должно».

Глава 17. Тайное станет явным

Прошло несколько дней – чуть больше дюжины, на самом деле, но обитателям дворца Даар-Кандра порой казалось, что почти полная луна миновала.

«Господин посол-следователь» времени даром не терял.

Были тщательнейшее расспрошены не только маги, но и заново все, кто так или иначе видел своими глазами и происшествие на коронации, и труп девушки после, а также собраны все самые разные мнения о погибших.

Алькалеш Нари имел несколько коротких, но крайне содержательных бесед с принцессой Кирой, в результате которых случился скорейший побег принцессы из собственных покоев в дом посольства, на тхабатскую половину, что сама принцесса объяснила «нежеланием более выслушивать вторую волну фальшивых сочувствий и неумелые попытки скрыть за утешением матримониальные намерения советника О’Лирри». Во всяком случае, в письме, оставленном отцу, было сказано именно так, но большая часть горных сошлась на мнении, что принцесса решила таким образом держать под собственным контролем действия чужеземцев.

Внимательный слушатель смог бы без труда выделить, что именно Фиантэйн и подкинул эту мысль остальным, скромно промолчав, что изначально все так и обстояло, и идея тоже с самого начала была его собственная, просто горячо поддержанная Кирой Мааркан.

Но у тхабатцев не было времени более собирать сплетни – они были заняты прицельно изучением одного лишь вопроса. Аким днями просиживал над трактатами о ядах и донимал Киру расспросами о самом моменте отравления – принцесса его за это уже ненавидела, но, понимая, что это в самом деле может быть необходимо, покорно сносила оные расспросы.

Алькалеш уже, подобно пустынному коту, затаившемуся в ожидании неосторожного джейрана, в нетерпении поджидал прибытия Кальбара с результатами его поиска. Особенно сильным это нетерпение стало после того, как Кинн Нэйт, переборов безотчетное раздражение, все же пришел за аудиенцией к собственно господину послу Нари. О чем говорили южанин и отпрыск клана с северных гаэльских гор, знали только сами участники беседы – этого до поры решили не раскрывать.

– Ты веришь, что это сделал Аарвайд? – наконец спросила как-то в лоб принцесса Кира, поймав Алькалеша в краткий перерыв между двух дел, поглощающих его внимание без остатка.

Церемонии они давно уже отбросили, не смотря на некоторую напряженность, имеющуюся между южанами и принцессой. Последнюю неизменно старался свести на нет следующий неотступно за своею сестрой Конхэри – с переменным успехом, но все же.

Сколь бы не были странны установившиеся взаимоотношения, а дело их интересовало одно и то же. И оба были заинтересованы в совершенно однозначном исходе – отыскивании истинных преступников.

Алькалеш-Амир, вздохнув, ответил так:

– Отчасти. Я верю, что он мог в этом участвовать. Но даже если так – он был однозначно не один. Аким говорит – тот яд был, конечно, уникален, но выполнен очень грубым методом, бывалый придворный подлец до такого вряд ли бы опустился. Скорее всего, имело место созданное кем-то не слишком опытным в таких делах четкое задание, каким должно быть по действию зелье – затем переданное на исполнение нелюбопытному и молчаливому колдуну. Или, как сказал Аким, колдуну, который уже никому и ничего не расскажет.

– То есть…

– То есть – посмотрим. Мне интересно, что мы услышим от Д’Ошелла. В самом деле интересно.

На этом беседу сиятельный Нари свернул, а сам, наскоро перекусив, снова с головой ушел в свои мыслепостроения.

Итак, Кальбар вернулся – и в этот раз, казалось, удача наконец ему улыбнулась.

Он нашел Аарвайда – о чем и поведал на собрании Совета, устроенном нарочно ради обсуждения самых свежих новостей.

– Но судьба распорядилась так, что нашел я его – уже перешагнувшего грань нашего мира. Мы с моими спутниками довольно долго объезжали земли, что раньше чародей Аарвайд почитал своими – и в одном из ущелий на тропе, ведущей через предгорья, прорезаемые рекою Аньяр.

Кальбар, вздохнув поглубже и, обведя глазами собравшихся, внимающих каждому слову, поднялся на ноги и повел свой рассказ.

…Выехали они к этой обрывистой и небезопасной дороге неслучайно – все местные в один голос твердили, что в краях сих самый глухой тракт именно этот. И уж если выбирать путь для побега – то ехать не иначе, как по нему. Куда собирался отбыть чародей, они так и не узнали – потому что, против любого чаяния, настигли беглеца. Время для того остановилось безоговорочно.

Конечно, они и не думали, что удача улыбнется вот так сразу – но, когда заметили останки неудачливого путника, спустились, чтобы осмотреть его. В расщелине, на каменной осыпи лежал уже не просто труп – скелет. Мелкие звери и птицы потрудились на славу – кости были абсолютно чисты, белы, и, как показал внимательный осмотр, успели просохнуть столь хорошо, что становилось очевидным: труп лежит здесь не меньше двух-трех лун. Остатки одежды, гербовые нашивки на ней, все еще различимые, хоть и отполосканные летними ливнями до невнятной серости, а пуще прочего – именной медальон мага на груди и дневник, лежавший, по-видимому, за пазухой, поведали им, что их поиски завершились.

– Я и сам не поверил, что все обернулось именно так. Но, когда прочел дневник мага от и до, понял – все-таки я был прав. Да, это именно Аарвайд, бывший придворный колдун двух столиц, поддавшийся проросшей сквозь его душу скверне чуждой магии, что излучала некая тварь, занявшая место Императора Бриваэля, спланировал последний, отчаянный способ послужить делу павшего правителя-самозванца. Только когда все было сделано, до колдуна дошло, что служить больше некому и нечему, и что поступок его приведет его рано и поздно на казнь, и предпринял попытку к бегству. Как оказалось – неудачную. Или же уже начавший мутиться разум снова сыграл с чародеем злую шутку – и тот добровольно шагнул с обрыва, понимая, что обречен он так и так. Записи его становились все сумбурнее раз от раза – можете ознакомиться сами.

И с этими словами он воздел над головой несколько потрепанную, увесистую тетрадь, переплетенную в темную плотную кожу. На той сохранились следы осыпавшегося серебряного тиснения, вздутия от влаги и следы от зубов мелкого зверья – выглядела она в самом деле так, будто пролежала долгое время под каким-то камнем в лощине, доступная непогодью.

Тетрадь была со всем почтением передана Императору. Тот просмотрел последние записи, удивленно и при том потрясенно кивнул и со сложным выражением на лице передал ее дальше – советникам, что непременно желали ознакомиться с теми же самыми записями.

– Если труп валялся там Зору одному ведомо сколько, то почему тот не поднялся бродить по дорогам –