Пришествие Короля - Николай Дмитриевич Толстой-Милославский

Незнакомец горько усмехнулся.

— Кому, как не тебе, знать это, о Кенеу, сын Пасгена, сына Уриена, сына Кинвэрха, сына Майрхиауна, сына Горгоста, сына Коэла Старого — разве ты пришел сюда не для того, чтобы найти меня? Некоторые зовут меня Эмрис — Святой. Другие зовут меня — «морская твердыня», коя и есть Остров Могущества, где правишь ты и жалкие люди твоего времени. Дураки зовут меня Сын Монахини, а злобные бритоголовые священники называют меня Мердинус — куча дерьма. Зови меня как пожелаешь, я — Мирддин маб Морврин. Я три десятка лет пролежал в снегу по бедра, дождь хлестал меня, роса пропитывала меня. Давным-давно уже я мертв. Теперь я назвал себя и исполню твое желание. Одному мне дано предсказать приход девятого вала. О чем ты хочешь узнать?

Но напрасно пытался ответить король Кенеу. Ему хотелось узнать, кто одержит победу нынешним летом — люди Регеда или полчища завоевателей-айнглов из Бринайха. Но теперь казалось ему, что эти битвы уже были, хотя исход их он понимал смутно. Перед ним как в тумане закружились короли Севера, их битвы, их крепости, их гробницы в горах Время вращалось вокруг него, как жернов в Западном Море, которое поглотило Брихана Гвидделиана. Он уже не знал, был ли он потомком королей, которые некогда правили в Регеде, — отца его Пасгена и деда Уриена, или тех, кто еще будет править, чьи имена были предсказаны ему друидами в то время, когда он стал королем. В его ушах звучал ужасный крик, что каждый Калан Май проносится над всеми очагами Острова Придайн, пронзая сердца мужей и пугая их так, что кровь отливает от щек и сила покидает их. Крик этот заставляет женщин выкидывать плод, сыновей и дочерей лишает чувств, и все животные, леса, земля и вода становятся бесплодными. Земля начинает вспучиваться и колыхаться, как океан. Деревья и башни, утесы и холмы, болота и горы дрожат и начинают падать друг на друга.

Король Кенеу понял, что расшаталась опора вращения мира, но Мирддин взял его за руку и повел в безопасное место, на самую вершину Черной горы. Там увидели они ровную зеленую площадку не больше загона для свиней. Оттуда им были видны все многоцветные края земли, что простирались под ними, окружавшее их синее море и далекий окоем, край мира. Ветер, сильнее которого не было в мире, летел над ними, но не шевелил ни единого волоска на их головах.

— Не хочешь ли поиграть в гвиддвилл[10], государь? — спросил Мирддин своего спутника.

— Да, — ответил король Кенеу.

И с этими словами сели они на траву и стали трать в гвиддвилл. Серебряной была доска, а фигурки — золотыми. И показалось королю Кенеу Красная Шея в тот миг, что у фигурок лица людей и богов.

— Делай ход! — приказал Мирддин, прежде чем король успел спросить, что значит это волшебство. Когда наклонился он вперед, чтобы исполнить приказание, Провидец начат говорить, и вот то, что поведал он. И записал все это с его слов Киан-бард, тот, что пел «Песнь пшеницы», а писал он на шкуре серой коровы.

II

ПОВЕСТЬ О РОЖДЕНИИ МИРДДИНА, СЫНА МОРВРИН

Есть такие, что говорят, будто бы мое рождение было чудом. Есть и другие, не столь учтивые. Те говорят, что будто бы родился я в городе Каэрвирддин, который (это они так думают) носит мое имя, и будто бы моя мать была тамошней святой монахиней, и будто бы ее изнасиловал король Диведа. Как хочешь, так и думай, а я поведаю тебе о том, что знаю. Впервые открыл я глаза в Башне Бели. Эта мрачная твердыня стоит на высокой скале далеко на юге, озирая с высоты бурное море Хаврен[11] и глядя в сторону Абер Хенвелен, где каждый вечер погружается в морские глубины солнце.

Я вышел из чрева матери на двадцать пятый день месяца Рагвир. Как ты знаешь, это не простой день, поскольку это день рождения самого Солнца, которое в то же время есть и Сын, Мабон. В небесах от Близнецов до Стрельца тянется Каэр Гвидион, и души ушедших скачут по этому пути вслед за Гвином маб Нуддом. Может быть, и я пришел по этой дороге, но не о той, другой жизни хочу ныне я тебе поведать.

Как обычно для этою времени года — времени мертвых месяцев, — жесточайшие бури и дожди хлещут по берегам Западного Моря. Башня Бели возвышается на мысу Тин Тагелл, вырастая прямо из скалы. Стены ее словно гладкий сланец, без единой трещины. Это величайшая крепость во всем необъятном западном краю, и друиды говорят, что грубо обтесанная скала, на которой она стоит, и есть тот самый бронзовый утес, который колдовством поднял Манавиддан маб Ллир. Башня глубоко вросла корнями в стену утеса, и ничто не покачнет ее покуда не настанет конец всему миру. Но той ночью башня на вершине утеса дрожала, и я сам видел, как морские брызги вперемешку с дождем захлестывали окно самого верхнего в башне покоя.

Некоторые говорят, что башня эта была воздвигнута в дни юности мира мастерством Гофаннона, сына нашей праматери Дон, и помогали ему, творя волшбу, чародеи Гвидион и Мат в затопляемой приливом пещере в основании скалы. Но те, кто говорит так, находятся в тумане невежества, более густом, чем тот, что окутывает саму башню: как могли светлые боги создать место, полное ночи, страха и смятения, такое, как Башня Бели?

Есть море, и земля среди него, и короли бриттов. Есть огромный и густой лес, который нужно преодолеть, и неверен в нем путь Ибо таков этот лес, что палые листья в нем, словно наконечники боевых копий, вонзаются в ноги людям. По эту сторону леса есть недобрый залив морской, полный бессловесных чудищ. И перед горой, на которой стоит замок, есть огромный дубовый лес, густой и непроходимый, и узкая тропинка ведет через него. И в начале этого пути есть раздвоенная долина, полная гадов, — мрачная обитель девяти ведьм. И есть там чан с расплавленным свинцом. И каждая из ведьм протягивает путнику кубок с вином, и из девяти кубков восемь наполнены страшным ядом.

А после этого нужно пройти по мосту-мечу, мосту ледяному, и охраняют его длинногривые львы и злобные боевые кони. У самой башни