Адмирал Империи – 69 - Дмитрий Николаевич Коровников

абордажных резаков; кое-где за бронестёклами мелькал свет ручных фонарей — там, внутри, ещё дрались; и далёкий вал крепостных орудий за кормой оставался единственным звуком этой войны, который до нас долетал. Вернее, не долетал и он: есть вещи, которые слышишь спиной.

— Ювелирная работа, — пробормотал Пападакис, проводя крейсер между натянутым тросом и чьей-то развороченной кормой с зазором, о величине которого я предпочёл не спрашивать.

— Правь к «Елизавете».

Тяжёлый крейсер «Новороссийск» я узнал раньше, чем система опознания подписала отметку: флагман вице-адмирала стоял к линкору ближе всех — целый, ухоженный, с ходовыми огнями, и в самой этой нетронутости, вызывающей на фоне обгоревших, разодранных, истекающих воздухом соседей, характер владельца читался яснее, чем в любом личном деле. «Новороссийск» держал «Елизавету Первую» двумя носовыми тросами — так конвоир держит арестанта за локоть: без злобы, зато с полной уверенностью, что распоряжается здесь именно он.

— Флагман Суровцева, — Пападакис произнёс название так, словно пробовал его на зуб. — Почему ваш дружок до сих не вышел на разговор? Он же такой любитель.

— Видимо, потому что его нет в данный момент на крейсере. Валериан Николаевич с удовольствием зачищает сейчас «Елизавету», капитан. Суровцев, что почуял добычу, по сторонам не смотрит.

Глава 4

Отметку я увидел раньше, чем Завадовская успела открыть рот: крошечная точка без кода опознавания металась по тактической карте в узкой щели между «Елизаветой Первой» и вражеским крейсером у её левой скулы. Точка вела себя непривычно для своего класса. Десантный челнок — а это был именно он, связь уже вытянула из эфира его сигнатуру — выписывал развороты, которые карта едва успевала отрисовывать, и каждый разворот приходился ровно на ту секунду, когда очередная зенитная трасса проходила через место, где шаттл только что находился.

Стреляли по нему с корабля Суровцева. Зенитные турели — оружие, придуманное, чтобы как раз таки рвать в клочья истребители и абордажные модули, — били часто, зло и с нарастающим раздражением, и в самой частоте очередей читалась уязвлённая профессиональная гордость: расчёты никак не могли попасть в мишень, которая по всем законам жанра обязана была погибнуть на первой минуте.

Щель, в которой всё это происходило, не выбрал бы для полёта ни один пилот в здравом уме: два исполинских борта — тёмный, издырявленный абордажем борт «Елизаветы» и глухая стена чужого крейсера — сходились коридором в несколько километров шириной; по стенам коридора топорщились турели; в глубине то вспыхивали, то гасли плазменные трассы, на мгновение выхватывая из темноты рёбра надстроек и мёртвые иллюминаторы; и всякий, кто летел этим коридором, летел по тиру, в котором ему заранее отведена роль мишени.

Но пилот челнока знал о зенитках главное: турель не стреляет в тот борт, на котором стоит. И пользовался этим знанием так уверенно, будто сам эти турели проектировал. Челнок жил перебежками: отсиживался у тёмной брони «Елизаветы», которая молчала и годилась в укрытие, потом срывался, проскакивал открытое пространство и вжимался в обшивку вражеского крейсера — в мёртвую зону, где собственные зенитки корабля были бессильны, а зенитки соседнего, стоящего вдалеке ещё одного корабля из эскадры вице-адмирала Суровцева не решались бить по своему флагману. Расчётам оставалось ловить его на перебежках. Пока счёт был не в их пользу.

Я смотрел на эту точку с тем смешанным чувством, с каким смотрят на чужую отличную работу, когда не знаешь ещё, своя она или чужая. Кто бы ни сидел в том челноке, он не просто выживал — он выживал красиво, с экономией движений, которая даётся только тем, кому уже нечего себе доказывать. На карте это выглядело как танец одного актёра перед целым оркестром, который изо всех сил старается по нему попасть и сбивается с такта.

— Кто это? — спросил Пападакис с уважением, которое из него обычно приходилось вытягивать клещами.

— Есть одно предположение. Лейтенант Завадовская — аварийные частоты челнока.

Эфир отозвался женским голосом, и голос этот не подавал сигнал бедствия. Голос проводил ревизию.

— … ни ствола, ни гранаты, ни хотя бы ракетницы, — перечислял он с холодным бешенством человека, который называет не потери, а улики. — Аптечка. Огнетушитель. Плед. Кто комплектовал этот челнок — интендант или воспитательница детского сада? У меня двое на подходе, а из всего арсенала — плед.

Голос принадлежал контр-адмиралу Настасье Николаевне Зиминой — командующей эскадры императора и чей обесточенный флагман висел сейчас рядом тёмной горой, и по этому голосу невозможно было заподозрить, что его обладательница провела последние минуты именно так, как она их провела.

Двое на подходе действительно были: с дальнего края свалки в коридор втягивались два десантных шаттла — тяжёлые, бронированные, набитые людьми машины, шедшие за челноком с неторопливой уверенностью инкассаторов. Им некуда было спешить. Их добыча не имела ни оружия, ни выхода.

— Ладно. Уходим, как учили в Нахимовском, — послышалось в эфире от Зиминой, и я понял, что она собирается идти на таран.

Пришлось вмешиваться в эфире и останавливать нашу отчаянную командующую.

— Не спешите, контр-адмирал: у вас на этом свете ещё есть незавершённые дела.

Не дожидаясь ответа, я развернулся к Пападакису.

— Айк, у тебя хорошие канониры?

Пападакис посмотрел на меня так, словно я поинтересовался, умеет ли он читать.

— Господин контр-адмирал. Я четыре месяца собирал этот экипаж по всей Империи. Переманивал, выпрашивал, менял, один раз — каюсь — выиграл специалиста в карты у командира базы. У меня не хорошие канониры. У меня лучшие артиллеристы в эскадре: капитан Промахов и капитан Косых.

— Вы сейчас пошутили, капитан?

— Кадровая служба пошутила, Александр Иванович, причём дважды. А ещё раньше — родители. Я пользуюсь результатом. — Он позволил себе миллиметровую улыбку. — Промахов не промахивается с первого курса академии: сам говорит, что из принципа, а по-моему — из мести. Косых видит цель раньше радара. Друг друга они ненавидят строго в рабочее время и ведут счёт попаданий мелом на переборке у камбуза.

— Соедините меня с обоими.

— Носовые расчёты, говорит контр-адмирал Васильков. Слушайте вводную. На одиннадцать часов от нашего носа, в коридоре у «Елизаветы», — два десантных шаттла. Медленные, жирные и самоуверенные. Они считают, что летят брать в плен контр-адмирала Зимину. Мне нужно, чтобы они до неё не добрались.

— Расчёт лево-один, цель захвачена, — голос был скучающим, как у кассира в конце смены.

— Расчёт право-два, цель захвачена. Давно захвачена.

— Тому, кто снимет свою цель первым выстрелом, — премия. Обоим — очки опыта и благодарность.

— Уточните размер премии, — деловито попросил расчёт один.

— Размер премии вас приятно удивит, капитан Промахов.

— Это Косых, — оскорбился голос.