Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

он не боялся. Жизнь никогда не была легкой, наоборот, она ежедневно требовала от человека стойкости духа. Однако Иван впервые испытал чувство осиротелости: за минувшие годы Клим стал ему не только наставником, но и старшим другом, заняв место Агафьи. Заиндевевшее лицо мертвеца все еще стояло перед глазами, а вместе с ним проступала из темноты ухмылка пришелицы. Темные провалы глазниц, в которых горел злой огонь, неотрывно следили за ним, упиваясь первой кровью… Иван вздрогнул, затряс головой. Откуда этот морок? Не слишком ли у него разыгралось воображение?

Односельчане порой посмеивались над этим недостатком Ивана: ум у него был слишком прыткий и, точно от тесноты в собственном черепе, все небылицы выдумывал. Бывает, пособляет братьям на охоте, глухаря приманивая, а сам мыслями в облаках витает. А потом, вернувшись, вдруг рассказывает, как подкрался и схватил птицу за лапы, а глухарь с перепугу и полетел. А Иван-то держится, все выше, выше поднимается – и видит, что земля уж размером с блюдечко, и носит его по морям-океанам, из которых разные гады головы высовывают и зубы скалят. Чешуя у них изумрудная, когти серебряные, а глаза горят, что янтарь. Летит дальше – и видит, как царевичи живут в белокаменных хоромах, как змеелюды строят причудливые хижины на морских побережьях, как призрачные девы играют на дудочках резвые песни… как красен и необъятен мир! Еще выше взлетает глухарь со своей ношей и вдруг – бац! – о звезды разбивается и падает. Но Иван, не будь дурак, успевает выщипать у него перья и, помахивая ими, спланировать вниз, в родную деревню.

Мать только руками всплескивала: толку-то от такого таланта – чепуху молоть! А отец хмурился и велел заниматься делами. В кого Иван такой уродился – никто не мог уразуметь. В детстве его даже как-то раз подняли на смех за «вранье».

– Так уж и видел ты наших царевичей, – фыркнул Кузьма, живший от него через три дома. – А чем их потчуют, скажи-ка?

– Известно чем! – не растерялся Иван. – Царевичи наши – богатыри. Поросенка принесут, они целого проглотят и еще требуют. Яблоки моченые им бочками таскают, а медовухи выпивают столько, что вся дружина могла бы захмелеть.

– Врешь, как пьяница перед женой, – насмешливо бросил Кузьма. – Глухарь никогда не поднимет человека и не долетит до звезд. Правды в твоих россказнях столько же, сколько и в том, что сам ты царевич!

Но Иван тогда не обиделся. Только запустил в Кузьму крепким снежком; снаряд угодил верно в ухо, заставив врага вскрикнуть и пошатнуться. Завязалась перестрелка, к которой с азартом присоединились и остальные мальчишки. В этот день Ивану напихали за шиворот столько снега, что он стал похож на снеговика. На седмицу под оханья матери слег он с жаром, но с тех пор больше никто открыто не насмехался над его выдумками, уважая за смелый нрав. А затем, перестав ходить к знахарке и слушать ее сказки, Иван решил податься в ученики к Климу. Ему нравилось изучать витиеватую резьбу, рассказывать через рисунки истории. Отец наконец-то одобрил устремления юноши: охотников в семье хватало, а умелый резчик и правда лишним не будет.

– Нелегкую ты себе взял долю, Иван, – Офимья отвлекла его от напряженных дум. – Прими мою благодарность за твою песню сердца. Я и прежде хотела Климу это предложить, да все медлила. А теперь уж и разрешения у него не испросишь… Не хочешь ли взять в жены мою старшую дочь Вербу?

Иван от неожиданности запнулся, но предложение вдовы не было лишено здравого смысла. Та подтвердила:

– И что? Станешь полноправным главой в нашем доме, а мы с дочерями будем пособлять, чем можем. Без мужика-то в хозяйстве тяжко. И тебе отличная возможность от родителей отстроиться.

Иван был третьим сыном в семье. На самом деле четвертым, но его старший братик умер во младенчестве, как и еще две младших сестрички. Остались только Терентий, Никифор, Иван и сестра Марьянка. Марьянку, понятное дело, через несколько лет выдадут замуж, Терентий женится и по праву первенства унаследует отцовский дом. А вот остальным сыновьям придется заводить собственное хозяйство. Избу для молодой семьи обычно возводили за пару дней всей общиной, соседи и родственники одаривали утварью, отец мог при желании даже разделить имущество, если семья богата. Однако в большинстве случаев и сам мо́лодец должен был накопить определенный достаток.

А теперь вот Офимья предлагала Ивану взять под начало ее дочь и избу. Выходило, он мог зажить своим двором самый первый. Иван любил и отца, и мать, и братьев с Марьянкой и не стремился отколоться от родительского гнезда раньше времени. Но сейчас он понимал, что, став учеником Клима, нес ответственность за свой выбор. И не мог бросить людей, с которыми его успели связать тесные узы. Как он посмотрит в глаза этим женщинам, наблюдая издалека, как они надрываются от непосильного мужского труда? Как будет приходить на могилу мастера?

С Вербой Иван общался немного, знал только по посиделкам у костров, что девица эта приветлива да прилежна, а потому тут же решил, что сможет с ней прожить вполне счастливо. Жен сыновьям все равно выбирали старшие в роду, и мысль, что жену надо будет научиться любить уже во время семейной жизни, Иван принимал как данность.

– Верба хорошая. – Иван улыбнулся Офимье. – Коли отец благословит, после срока скорби пришлю сватов как полагается.

Несмотря на то что жрецы велели хоронить умерших в земле, возвращая их плоти Близнецов-Создателей, на севере, где морозы держались очень долго, усопших по-прежнему нередко предавали огню, хоть и не верили более, что благодаря правильным проводам и напутствиям душа присоединяется к торжественному танцу с духами. Однако погребальный костер в тот день так и не устроили: метель вновь поднялась такая, что задувала любое пламя. Тело резчика оттащили на время в домовину – вытянутое бревенчатое строение на дальней окраине погоста, поднятое на четырех столбах, чтобы покой усопших не потревожили голодные звери.

Оттого что мастера даже проводить как следует не удалось и он лежит теперь один, будто выброшенный за околицу, в ледяной кромешной тьме, без погребения и прощальных слез, на душе Ивана было неуютно. Зато отец одобрил идею женитьбы, согласившись, что сын должен взять на себя заботу о семье Клима.

– Вот и вырос мой сын. Раньше переживал я, что много ветра у тебя в голове, но теперь вижу, стал ты настоящим мужчиной. Благословляю. Пусть песня ваших с Вербой сердец убаюкивает Зверя-Дракона, – так сказал он и, порывшись в кованом сундуке, торжественно подарил Ивану костяной кинжал с вырезанными на нем родовыми знаками – символ совершеннолетия в их краях, а мать утерла радостные слезы.

Четырнадцатилетняя Марьянка весело захлопала в ладоши: она всегда радовалась успехам Ивана. Терентий и Никифор выслушали новость спокойно,