Кукла на троне - Роман Евгеньевич Суржиков

— Сержант Рука Додж, — узнал Трехпалый.

— Я и есть!

— Что с нашими парнями, сержант?

— Вроде, живы все. Лосось и Билли тут со мной, остальные сидят по домам. Но ты мне зубы не заговаривай! Отвечай-ка: откуда идешь и куда? За кого теперь воюешь?

— Ни за кого, — ответил Трехпалый. — Навоевался.

• • •

Джоакин Ив Ханна в детстве ни разу не болел. Если бы кто-то дал себе труд сличить его нрав с характером некоего болезненного ребенка — скажем, Эрвина Софии Джессики, — то нашел бы массу отличий. Первым бросилось бы в глаза такое: здоровый мальчик не имеет склонности к раздумьям. Коли в твоем теле полным-полно сил, то хочется не размышлять, а действовать: затевать игры и драки, озорничать, убегать из дому, смотреть мир. Да и времени-то нет на всякую философию: спозаранку поел и помчался, вечером вернулся домой усталый-голодный, поел — в постель, и мигом уснул. Лишь тот, кто подвержен хворям, отдает многие часы собственным мыслям. Джо открыл для себя эту истину уже взрослым, лежа в комнатенке замка Бэк.

Болезнь оказалась паскудной тварью. Проникла в тело через дыры на месте отрубленных пальцев — и начала глодать изнутри. Лекарь поил Джо травами и прикладывал к ране мази. Хворь побаивалась его, лекаря, и порою делала вид, будто слабеет, но на деле лишь пряталась поглубже в Джоакиново тело. Едва лекарь и Джо расслаблялись, как она оживала с новой силой. Шатание это между здоровьем и небытием оказывалось хуже всякой пытки. От прошлого ранения Джо провалялся неделю, но когда встал — был здоров. Теперь же… Он не мог умереть, но и подняться не мог. Порою думал, что никогда уже не встанет. Он вообще много думал — что еще было делать?..

Если б спросили потом, о чем, собственно, думал, — он бы затруднился в ответе. Мысли не имели ясного направления, как и бывает у людей, к мыслям непривычных. Метались от одного события прошлого к другому, выхватывали из памяти слова, фигуры, сцены. Заново прокручивали в сознании, силились приписать какой-то смысл, проникнуть в суть… Отчаявшись, перескакивали к новому предмету… Болезненный ребенок, вроде Эрвина Софии, сказал бы, что этот процесс зовется самоосознанием, либо внутренним диалогом. Джо ответил бы, что никогда не слыхал о таком. Болезненный ребенок сказал бы, что Джо в этом случае — счастливейший из смертных. Но Джо отнюдь не был счастлив. Хаос в голове вкупе с болезнью наполняли его черною мучительной тревогой.

Но если говорить о мыслях, то две внятных среди них все же были. Первая — о графе Эрроубэке. Почему этот гад не убил меня? — силился понять Джо. Граф был очень настойчив в спасении жизни воина — как прежде настойчиво пытался ее отнять. Присылал лекаря трижды в день, велел кормить Джо лучшими харчами, непрерывно топить камин в его комнатенке. Однажды сам граф пришел проведать Джо, и воин спросил:

— Почему?..

— Изволите видеть, я — еленовец. О нас говорят, что мы — самые осторожные люди на свете. Отчасти это правда: мы долго думаем прежде, чем сделать ставку. Но если уж ставим на карту, то ведем игру до конца. Я поставил на вашу хозяйку, Джоакин Ив Ханна, и на вас. Теперь держусь этой карты. Можете мне верить, как ни странно звучит из моих уст.

В другой день к Джоакину пришел Весельчак. Рассказал, как устроился. Спросил о самочувствии. Осмотрел комнатку Джо, заметил:

— Уютный у тебя гробок. В таком приятно помирать.

Джо очень хотел его ударить, но сдержался. Не потому, что не имел сил, а просто — сдержался. Даже сказал: «Ты заходи еще. Кто ж другой меня развлечет добрыми шутками?» Весельчак заходил.

А потом однажды зашел сир Беллем. Сира Спайка Джо убил в поединке, а Беллема и Морригана лишь ранил. Вот сир очухался и явился.

— Прости, парень. С нашей стороны была подлость — идти втроем на одного. Если пожелаешь… ну, потом, когда встанешь… я дам сатисфакцию по всем правилам.

Джо очень хотел посоветовать, куда Беллему засунуть его сатисфакцию, а следом сунуть и меч рукоятью вперед, да провернуть раз несколько… Но тоже сдержался — решил, правильнее смолчать. Собственная сдержанность навеяла мысль, которую позже, наедине с собой, Джо развил.

Аланис. С гнилой кровью ей доводилось почти так же, как Джо сейчас. Больнее, зато быстрее. Характером она крепче Джоакина. Стыдно это признавать, но куда денешься: до ее силы воли ему далеко. Почему же она не сдерживала гнев? Могла ведь, раз уж Джо может…

Потом, так же лежа в постели, он узнал, что погиб император. Тогда ему было очень худо, и даже на мысли не хватало сил. Позже, когда прояснилось, попытался думать о владыке. И о письме Аланис, доставленном графу… Болезненный ребенок сказал бы: сложно будет тебе думать об этом. Душа мешает мыслям — защищается от разочарования. И действительно, шло трудно…

А много позже, когда смог встать с постели, вышел из замка, добрел до моста. Увидел обломок опоры и груду обугленных вагонов. Весельчак, что вел его под локоть, сказал:

— Вот так роскошные досточки! Всем гробкам гробки!..

Весельчак ничего не понимал. Джо испытал странное чувство: понимать то, что другим невдомек.

Еще позже он сумел ходить сам, без помощи. Взял в руку меч — не для драки, а просто проверить. Повертел клинком — хило, медленно, но все же получалось. Тогда он сказал Весельчаку:

— Пора выбираться отсюда.

От радости приятель чуть не подпрыгнул.

— Отличная мысль! Мне уже не по себе от этих мест. Вечно какие-то хмурые типы бродят: то графские головорезы, то агенты протекции, то полиция, то, прости Праматерь, монахи с дубинками. Быстрей уедем — целее будем!

— Да, брат.

— А куда поедем? Я вот что думаю. Ты рассказывал, как послужил графу Виттору Шейланду. Кажется, неплохо вышло. Поехали снова к нему, а? Шейланд тихий, в войны не встряет, нам у него будет — как у Софьи за пазухой.

— Мне нужно во дворец, к миледи.

Весельчак сплюнул.

— Да пропади она пропадом, твоя миледи! Чуть до лопаток не довела!

Джо приготовился уже сдержать собственную руку, которая замахнется дать Весельчаку тычка. Но рука не замахнулась. Не вспыхнул гнев в груди. Странным покоем откликнулись слова приятеля.

— Скажи-ка подробнее, — попросил Джо.

—