Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

Дело можно было объявлять законченным.

А дальше все было быстро и просто.

Стоило Императору и Наместнику прочесть записи допроса – все было решено. Читали их вслух – чтоб знали и сидящие тут же горные, и остальные советники. И все собравшиеся были немало потрясены тем, что узнали.

– Итак, виновных в попытке государственного переворота и убийстве всадника трое. Кальбар Д’Ошелл, Марх О’Лирри, Талврин О’Грэнн. И четвертый – исполнитель второго покушения на всадника, марэйн-наемник по имени Агор. Казнь назначим на Ворота Зимы, – объявил Император Леон в абсолютной тишине.

– Почему так долго? Отчего ждать Ворот? Зоровы земли охотно примут предателей в любое время! – возмутился вдруг Фиантэйн, вскакивая на ноги. – Я требую немедленного…

– Юноша, успокойтесь, вы не у себя в горах, – встрял Алькалеш.

Молодой горный прожег его коротким, острым, как клинок, почти ненавидящим взором и медленно процедил:

– Над моей головой успело прошуметь около сотни зим, так что это вам лучше не забываться… чужестранец. Я благодарен, атташе, за успешное расследование – но мне лучше знать, имею ли право я требовать смерти преступников сейчас.

– Прошу извинить, – тут же поправился Амир-Алькалеш. – Бессонная ночь не лучшим образом сказалась и на моих манерах.

«Больше сотни! Я-то думал, ему не больше, чем Фоксу!»

– Фиэн, не надо, – тихо окликнул главу клана Кинн. – Ворота Зимы в самом деле лучшее время для смерти подлецов. Только вот за право отрубить любую из этих голов я готов драться не на жизнь, а на смерть с кем угодно.

– Вам не придется, Кинн, – отозвался Император. – Я вам и так хотел предложить… в качестве исполнения клятвы о мести. И всем прочим представителям кланов – тоже.

И эти слова были встречены гулом одобрения.

Не так уж и много времени до Ворот Зимы.

Но каждый день из тех, что провел Кальбар и его подельники в темнице, ожидая исполнения приговора, стал пыткой почище тех, что обещал заносчивый южанин.

Точнее – каждая ночь.

Каждая ночь несла с собой – это.

Имени этому – не было. И являлось оно каждый раз, как уходил стражник – неизменно оставляя одну-единственную неверно чадящую свечку.

«Чтоб до срока Охота не пожрала», – говорил он.

И вот снова… Тихие шаги-шлепки. Оно тут.

Шлеп. Шлеп. Шлеп. Босые ноги переступают по камням – пол темницы чуть влажен, и получается особенно звонко. Вздох – легкий-легкий. Шмыганье носом – детское почти, застенчивое. Тихий голос, неуверенно зовущий:

– Наставник! Где же вы? Мне так холодно! Ручей такой холодный!

Сопение – точно невидимое пока создание принюхивается.

– Наста-аавник! Ну отзовитесь же! – капризные интонации, зовущие, настойчивые.

– Наставник Кальбар! Согрейте меня! – плачуще, расстроено.

– Обнимите меня! Мне холодно! Или дайте я вас обниму – и возьму ваше тепло! – игривость хищника за детской невинностью продирает холодом. Главное – не отвечать. Не выдать себя. Иначе… Иначе не поможет неверный отсвет одинокой свечи. Он ждал кого угодно – но не ее, Айлиссу, синюшно-белую, с затянутыми ледком глазами и потеками крови на шее, чуть ниже затылка, там, куда врезался камень, пущенный его меткой рукой. Мертвую девочку-девушку в мокром насквозь платье. Незрячую ночную тварь, улыбающуюся растерянно и по-невинному пухлогубо – пряча за улыбкой наметившуюся игольную остроту зубов, коей не может быть у живой.

– Зачем вы убили меня, наставник? Зачем?

Казнь была проведена на самой большой городской площади.

Зачитано обвинение, произнесены положенные в таких случаях ритуальные воззвания к богам.

Четыре преступника – одна длинная дубовая плаха, куда положат те головы и кисти рук.

Сумрачная тишина неба, набрякшего серыми низкими облаками. Безветрие. Тишина.

Четыре меча – и один из них в руках Кинна. Два других – Конрэй, Эохайн. Четвертый – Вердэн Д’Арайн.

Белый платок в поднятой руке Императора.

Когда разожмутся монаршьи пальцы – предатели простятся с жизнью.

Взмах.

Неспешное падение белого легкого лепестка-платка.

Клинки опустились вниз разом все четыре – быстро и резко. Плеснуло темно-алым, густым и горячим – на темную древесину плахи, на стылые камни площади. Потекло, курясь паром в холодном воздухе, смешиваясь с первым снегом, внезапно хлынувшим с неба подобно шелковой занавеси. Почему-то снег этот сейчас выглядел благословением. Прекратился он столь же скоро, сколь и начался – буквально в несколько минут.

– Позорный проступок – и смерть позорна, – холодно проронил Кинн Нэйт, обтирая лезвие меча лоскутом специально припасенной ткани. Клинок вернулся в ножны – льняной лоскут упал под ноги. Головы и руки преступников полетели в огонь, пылавший столь ярко, что долго находиться рядом было невыносимо. Тела сожгут позже – казненным преступникам не полагается почетного погребения. Горный, помолчав, продолжил:

– И сосредоточию гнилой души незачем знать, что такое очистительное пламя, – теперь в руках Кинна был охотничий нож – тяжелый, широкий. В несколько быстрых, простых движений тот вспорол грудину казненного Кальбара и с отвратительным хрустом выдрал все еще трепыхающийся багровый ком сердца.

– А вот собакам на поживу самое оно будет, – завершил он, улыбнувшись жестоко и страшно.

Стоявшая поодаль Мэльен коротко кивнула, не изменившись в лице, и лежавшие у ее ног здоровенные серые волкодавы – их подарил ей Император как виру за долгое ожидание воздаяния – охотно откликнулись на призывный свист. Комок кровавой плоти был пожран в единый миг, не успев долететь до земли.

– И возмездие свершилось, – даже не поведя бровью, подытожил Император Мааркан.

Только ничего этого в глухой ватной тишине, объявшей Кальбара Д’Ошелла, уже не было. Мир закончился для него вместе с падением вниз отточенного лезвия киннова меча.

Закончился мир – по эту сторону.

Но кто сказал, что мир имеет лишь одну сторону? Даже у плоской монеты – две стороны. У луны, что вечно прячет один из ликов – две стороны.

У целого мира же…

У мира – гораздо больше.

И пусть пока что это лишь тишина, непроницаемая, как и тьма перед незрячими глазами.

Тишина. Тишина. Тиши… Звук. Далекий.

Едва различимый.

Другой звук. Еще.

Звуки – разные, все сложнее и сложнее – медленно накатывали, как далекий-далекий прибой. В гулкой ватной тишине они возникали, подобно каплям, падающим с кончиков ветвей в лесу поле дождя – дробно и беспорядочно.

Наконец одинокие, блуждающие во тьме и пустоте звуки соизволили сложиться во внятный рисунок – кто-то играл на флейте. Судя по чуть хрипловатому низкому звуку – костяной. Очень-очень старой костяной флейте…

– Хватит прикидываться, – мелодия прервалась, голос, прозвучавший следом, оказался ей под стать – низкий, с гортанной хрипотцой.

Первый министр вдруг понял, что темнота, нахлынувшая вместе с дикой болью, больше не похожа на одно огромное ничто. Это была обычная темнота перед закрытыми веками. И ее можно отменить, просто открыв глаза. Что он и сделал, стараясь не думать, как, собственно, отделенная от тела голова может моргать и соображать.

Впрочем, ощущения свидетельствовали о том, что тело (или голова, как посмотреть) вполне себе на положенных местах. Он сел, проморгался. Перед глазами было серо и все как-то смазано. Туман, понял Кальбар. Просто туман. Густой, как молоко – и беспокойно перетекающий почти живыми прядями в воздухе. В нем выступают то там, то тут крутобокие громады темных камней, древесные стволы, ветви кустов, сероватая тусклая трава прямо перед носом… Говорящего не было видно.

Кроме тягучей странной мелодии и недавнего голоса, никаких звуков вокруг не существовало – для леса это было странно и пугающе.

– Что это за место? И где… – подумал вслух Кальбар

– Обернись.

Он послушно крутанулся на месте, подминая царапучие жесткие стебли травы.

Вопросы отпали сами собой. Пряди тумана колыхнулись, как занавеска, разошлись – на обомшелом поваленном стволе сидел, очевидно, хозяин этих мест – высоченный худощавый мужчина в меховой накидке поверх охотничьего наряда, с лицом, закрытым костяной маской. Над головой топорщились рога – маска была сооружена из оленьего черепа.

– Зор? – с огромным трудом выдавил Кальбар.

– Поразительная догадливость, – из-под маски раздался издевательский сухой смешок. – Ты мертв, Кальбар Д'Ошелл, если ты еще не догадался. И плоть твою сейчас наперегонки пожирают охотничьи псы и очистительный огонь. Что будет с головой, я не знаю – если бы я имел привычку советовать, то предложил бы вывесить ее на замковой стене, но, мне сдается, тебя не считают настолько важной персоной, чтобы поднимать со дна реки времени такие старые обычаи.

Кальбар глухо выругался, машинально потер ладонью шею – ровно в том месте, где сталь вгрызлась в тело в первую очередь.

– Соответственно, то, что сейчас сидит с дурацким видом