Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

и не доехал, а вот под чужой личиной – гляди-ка! И Алькалеш узнает чужую ему Гаэль даже лучше, чем всадник Имбар – страну своих друзей. Странные шутки шутит судьба, странные. Время подумать над этим, впрочем, у него еще будет – дорога займет явно не меньше дюжины дней!

Итак, закончив все, над чем работал, и выдав Акиму подробные указания, тхабатский атташе Алькалеш Нари выдвинулся в путь вместе с лордом Вердэном, ровэлуром Д'Инлашем и их сопровождающими. Бард по имени Дайв Песенник остался в северной столице, получив изрядное благоволение государя. Удивляться тут было нечему – гаэльцы высоко ценили искусство сложения песен, а это Дайв умел делать великолепно – взять хотя бы ту песнь, что он сложил о недавних событиях, то есть – поимке и казни предателей! Сколько бы не изображал из себя южного посланца, Амир оставался северянином, и прекрасно понимал, скажем, почему барду потом тот же Кинн оставил в дар изумительной красоты браслет, а Император Леон пожаловал место при дворе. Одна эта финальная фраза про то, что «и замысла Сокрытых не предугадать – случается так, что боги возвращают героев, коль путь их не закончен» стоила и дорогих даров, и милости правителя. Слишком сильно отозвалась в душах – не надо быть мудрецом, чтоб это понять. «В конце концов, в бесконечность пути души верят вообще везде – что Тхабат, что Краймор, что Островное Королевство, что Гаэль или земли Горскун. В этом и гномы не сомневаются, я уверен – хоть и гномов тех знаю лишь по книгам разных путешественников!»

Текли себе мысли-размышления, проплывали вокруг едущих гаэльские земли – поначалу знакомые, хорошо или не особенно, потом полузнакомые – и, наконец, вовсе новые. То, что отзывалось узнаванием – ранило. Амир слишком хорошо помнил, как проезжал через эти места – все эти старые низкие мосты через мелкие речки, монументальный каменный мостище на Брамрэ, поросший изумрудным мхом, равнины и взгорья, явственно различимые в стороне от тракта берега Сизого Моря и его соленое дыхание – как год назад. Тогда все было, пожалуй, не менее страшно – но более просто. Да, все было просто, и он был самим собой. И рядом были надежные товарищи – половины из которых сейчас уже нет в живых, вторая половина же слишком далеко – и понятия не имеет о том, где он сам. Разве что присутствие Вердэна слегка подбадривало – пусть нынешний наместник, а тогдашний командир армии ополчения точно так же знать не знает, с кем сейчас едет бок о бок – самого Амира оно обнадеживало.

«Да. Герои иногда возвращаются – пусть я и никогда не считал себя на самом деле героем, но любой всадник таков поневоле. И теперь, правда, осталось подумать, как это сделать. Боги, я же в самом деле не знаю, как быть дальше! И остаться еще на хоть какое-то значительное время самозванцем тоже не могу – эх, мне бы хоть какую-то подсказку! Может, стоит открыться Силасу и спросить у него совета? Нет, это только на крайний случай… ладно. Подумать в спокойной обстановке – в самом деле добрая идея. Вердэн, Вердэн, я в огромном долгу у тебя, кажется!»

В дороге господина посла силамарцы развлекали необременительной беседой, рассказывая о своих землях – и Амир-Алькалеш слушал охотно, думать над своим оно ему не мешало – а вот чувство того, что в вечной маске посла-южанина уже становится откровенно тесно, удивительным образом снимало. Быть хоть так причастным к жизни земли, что он успел полюбить, ощущалось правильным.

А тянущая тоска растворилась окончательно, когда холодно-соленый вкус воздуха Сизого Моря остался за спиной, и места вокруг стали совсем незнакомыми. Позже морская соль вернулась – сам Силамар был не особенно далеко от побережья, хоть и не стоял на нем непосредственно. Но привкус у нее был другой, малознакомый. Смутно напоминал море в эллеральском заливе, но над Эллералем в эту пору никогда не пахло так, как тут – сладковатым дымом, лакомствами, предлагаемыми торговцами на улицах города, подогретым пряным вином, печеным над углями мясом и духом только-только отшумевшей праздничной недели. Яблоками и терпкой пряностью палой листвы, правда, пахло – но все равно иначе. В этой смеси даже знакомый запах воспринимался иначе. «В Эллерале в это время – пора абсолютной тишины и домашнего уединения. Все-таки насколько одни эльфы и другие несходны!»

От размещения во дворце Амир-Алькалеш, подумав, отказался – заявил, что хочет полностью отключиться от придворной суеты, буде уж его уговорили отдохнуть – и с этим Вердэн внезапно оказался абсолютно согласен. Предложил чужестранцу остановиться в бывшем некогда его лично, лорда Д'Арайна, пригородном особняке – на это как раз молодой посол согласился. «Уединение – замечательная вещь, если не слишком им увлекаться», – сказал Вердэн, и исключительно обходительный военачальник Дэорхен поддержал эту идею.

Амир, впрочем, излишне увлекаться уединением и не стал – ежедневно совершал длительные прогулки по городу и окрестностям, иногда в компании все того же Вердэна или его приближенных, но чаще – сам по себе. Устроил себе конную поездку к морю – долгую, вернулся только в глубокой ночи – и получил чудесную возможность созерцать огромные яркие звезды осеннего небосвода в этих широтах. Питался исключительно местными блюдами – кухня здесь была чуть другой, чем в северных частях страны, но все же казалась более привычной, чем привлекательная, но успевшая поднадоесть экзотика тхабатского стола. Вкушал местные вина – на них Силамар оказался богат чрезвычайно. За каких-то четыре дня почувствовал себя отдохнувшим, словно добрый месяц провел в ленивой неге средь роскоши и всяческих излишеств. Бумаги и прочая работа ум не тревожила – все было сделано заранее. Через еще четыре дня отбудет из порта корабль в Эллераль, говорил Вердэн – и место на нем уже приготовлено. Что же, еще немного отдыха для господина посла – а там снова в работу! И отдыхом он наслаждался со спокойной душой.

Что Амиру-Алькалешу точно удалось еще, так это выспаться. Настолько, что в кои-то веки к нему вернулись сны – ведь со дня второго покушения Амир не мог вспомнить ни одного сна. Что там, он даже по кошмарам тосковал! Но нет – ночи были пусты, и приносили отдых телу, но едва ли – душе. Словно Гончая, оборотень-зверь, половинка амировой души, унесла с собой возможность видеть сны в затуманные зоровы владения.

Сны вернулись – теперь, в силамарских землях, они посещали Амира, как и прежде. И снилось ему – удивительное. Раз за разом он видел один и тот же сюжет – ночь за ночью он разворачивался, дополняясь и разрастаясь… Пока не сложился в связную историю.

Мантир, Хранитель Севера, которого Амир помнил лишь по рассказам Вильманга, явился ему в этих снах собственной персоной – в последнюю ночь, запомнил Амир, одет он был, как горскунец – только тот, что жил лет этак тысячу назад, и до удивительного снова был похож на лешего в этом запашном кафтане, своей вышитой шапке и красно-зеленом плаще. Ухмылялся он то и дело самым залихватским образом, и, даже не выслушав, а точно просмотрев в голове юноши рассказ о произошедшем с книгой, усмехнулся по-доброму, тепло-тепло. После пожал ему руку, вложил в ладонь какой-то свиток и, сказав, что в нем – обещанная награда за доброе деяние, нахлобучил на голову юноше свою шапку да и был таков. Сон точно вытолкнул Амира – и, пробудившись, он без особого удивления обнаружил на голове красно-зеленую шапку с лисьим мехом, а в руке – стянутый витым шнурком небольшой свиток письма.

Наскоро прочел его – и понял, что торопился снова к силамарским берегам не зря. Не зря все эти дни провел в поместье Вердэна, не зря предавался праздному безделью… все это было не зря, его сюда точно за руку привели.

Поутру заседлал не Нархима, своего жеребца, на котором и приехал, а почему-то чалую кобылу из конюшен Вердэна, отчасти из любопытства, отчасти – из-за нежелания оказаться слишком приметным. Вон даже переоделся в местное платье – из почти суеверного страха спугнуть то ли удачу, то ли судьбу, неведомо; да и отправился снова куда-то прочь от жилья. Но не к берегу, как любил ранее – а наоборот, в лес. Топтать яркий, еще не выцветший от уже принявшихся частить дождей ворох палой листвы, вдыхать холодноватый, чуть горчащий осенний