Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

Амир удивился еще больше, но кивнул.

– Так нет же! – замахал руками шаман. – Если жив человек, да не просыпается, или заболел сильно и в себя прийти никак не может – то, верно, душа его где-то заблудилась, и все равно надо продолжать обращаться с ним, как с живым, чтоб окончательно душа дорогу не потеряла. Разговаривать там, в доме готовить еды и на него тоже, ну, сам понимаешь. В общем, то, что видишь ты – это ровно наоборот, что подумать успел. Пока того, кто не может определиться с миром тем или этим, считать живым – он вернуться может, сколько бы времени не прошло. Я сам приходил частенько – песни петь, сказки сказывать. Вот и дождались мы с нею тебя да ванхаймэ-йарри, теперь самое важное предстоит.

– Да, – кивнула молчавшая до той поры Айду – пока мужчины разговаривали, она ходила вокруг запечатанной в камне драконицы, легонько оглаживая ее крылья, изгибы лап и шеи. – Какая теплая! Хорошо придумали с кострами, очень. Так ей в самом деле будет легче и… И еще, Кайлеви, нужна твоя помощь будет.

– Позвать? – понимающе уточнил шаман.

– Позвать, – кивнула девушка. – Как душу человеческую зовешь, когда больного лечишь, также.

Кайлеви удовлетворенно кивнул – мол, так и думал.

Приготовили все для камлания довольно быстро – Кайлеви всегда в этом был сноровист.

Ярче затеплились огни, запел ровно и размеренно бубен.

– Встань рядом с нею, Амир, прикоснись. И тянись разумом, точно хочешь поговорить без слов, как вы это меж собой, архэтро и драконы, умеете – и пока не ответит, не прекращай звать, – велела девушка.

Всадник послушно выполнил повеление, положив ладонь на изгиб каменной шеи. На обломок копья, засевший под пластиной грудной мышцы, он старался не смотреть – но взгляд все равно так и тянуло туда. «Марэйнское копье – а ведь я о нем даже не вспомнил! Если бы тот наемник отказался говорить и дальше – ох и полезно было бы о нем упомянуть…!» – посторонние мысли, тем не менее, не мешали основному их потоку. «Льюла! Слышишь меня? Отзовись! Мне тебе столько рассказать нужно, ну послушай же…»

А тем временем, поддерживая тянущуюся мелодию, выводимую бубном, запела без слов Айду – тот же самый напев, что тянули они с Бьяркой, когда выходили из тумана.

Вот легла ладонь Айду на обломанное древко – едва пальцев хватило сомкнуть. Смотрит Амир и видит – снова туманной дымкой будто затягивает все вокруг. Да нет же, говорит он себе – это дымы от костров стелятся в холодном воздухе! Может, и так – а может, и иначе, да только вот слетает совиная тень, садится поодаль – это уже за игру дымных струй не примешь. И то, как достает та из-под перьев варган, подносит к клюву маски и играет сухой когтистой лапой-рукой – тоже. Третий голос появился в песне – голос варгана.

Видит всадник, как под пальцами Айду копейное древко начинает скидывать с себя каменную корку – крошится та и течет вниз серой пылью. Страшно становится невероятно. И больно – под сердцем, в груди. Физически больно – будто ударили чем.

«Она собирается вытащить его – но как? С этим и пяток взрослых мужчин едва управятся!» – думает Амир отстраненно. Но Айду ни на секунду не сомневается – чуть сильнее сжимается кисть, чуть плотнее делается ее упор ногами в землю… громче голос, властнее напев. Все быстрее течет серая пыль, обнажая смертоносное орудие – совсем скоро до самого кончика копье станет настоящим!

Когда за спиною девушки возникла высоченная тень в рогатой маске? Амир этого не успел заметить. Но могучая рука этой тени смыкается на копье рядом с ладонью чародейки – и одним плавным, сильным движением тянет прочь из раны на драконьей груди тускло поблескивающую сталь. Падает на землю копье – и осыпается разом с драконьей кожи каменная фальшивая чешуя, обнажая сияющую и теплую янтарную, настоящую. Вот уже Айду зажимает ладонью место глубокой раны на драконьей груди – и из-под пальцев ее, кажется, вот-вот на землю польется густое и алое. Но нет – медленно отнимает она руку – и ни следа нет на гладкой теплой чешуе, та целехонька, будто и не вспарывало ее безжалостное острие. Вздрогнули полусложенные крылья. Золотое сияние присутствия дракона захлестнуло сознание всадника, снова и окончательно возвращая миру вокруг привычную глубину, многоцветие и полноту.

«Я здесь!» – отзывается Льюла на мысленное обращение, и, вскинув голову, испускает в небо переливчатую трель.

– Как прекрасно снова вздохнуть! – восклицает она после. – И как скучно так долго спать!

Эпилог

Так и средь живых, и средь мертвых получил всяк, чего искал – осознанно, либо нет. И каждому деянию вышло свое воздаяние в этот канун темного зимнего времени – как положено на этой земле было Сокрытыми. Долгий путь был пройден – сказал бы любой из живущих.

И, пока не грянула затяжная непогода, что всегда приходит накануне или сразу после отворения Ворот Зимы, горные, взыскав столь долгожданной, но горчащей, как не прихваченная морозом рябина, мести, направились из столицы домой. Там северную Горную Кровь встретит новость о том, что давний союзник и близкий друг, конунг Имбар, вернулся живым из зоровых пустошей – но пока об этом они не знают. Они собираются домой – потому что долг крови оплачен… и оплакан. Мэльен Ардэйх, Кинн Нэйт, Бриан Конрэй и их спутники из младших «гнезд» – на север, Эохайны – к юго-востоку.

Удивительно, но непогодье не омрачило дороги даже для едущих к северу. «Земля встречает печальную госпожу Мэльен, как заскучавшая кошка – покладисто жмется, просит приласкать, прячет подальше дурной нрав!» – пробуя хоть немного развеять мрачность в самом деле излишне уставшей леди, скажет лорд Бриан. И госпожа Ардэйх сперва только чуть улыбнется – грустно и устало. Но все же ответит – а ведь похоже!

Явственный предзимний холод прорезался в воздухе средь запахов вереска и сырой земли холмов да дыма от жилья тогда лишь, когда проехали они разветвление тракта – и Бриан Конрэй свернул в свою вотчину, а Ардэйхи проследовали в свои земли далее. Их встретил ветер – горный осенний ветер, студеный и горьковато-пряный, пахнущий близким снегом и сухим вереском. Налетел, огладил холодной ладонью лицо, взъерошил ледяными пальцами волосы, обнял за плечи – точно старый хозяин горного гнезда вышел встречать давно не виденного сына. Сердце стукнуло невпопад, сбившись на миг с ритма. Отныне и впредь в холодном ветре предзимья и запахе снега будет неизбывно для Кинна Нэйта только оно – голоса Охоты, следы на снегу и – чувство, что выполнил обещание.

«Клятвы исполнены, и совесть моя чиста».

И, наверное, снова захочется жить, а не существовать. Дом – все горы Ардэйх это его дом – ждал его, понял Кинн. А он ждал этого момента, когда сможет вернуться и сказать – моя совесть чиста, а сердце спокойно. И смотреть прямо и легко в глаза встречающих – пусть даже не в замке пока, а в одном из гнезд. Темнеет уже рано, оттого остановились в одном из гнезд на ночевку. Им были рады. Вот, новости сообщают, и на все лады судачат о том, что сказали сами прибывшие. Кинн слушает в пол-уха, и пока понятия не имеет, что именно тут, спустя без малого четыре дюжины зим услышит то, что изменит его жизнь заново, но уже – повернув к новому рассвету:

– Кинн, а ты знаешь ли – говорят, твоя Ниэли замуж вышла!

– Хм. Предлагаешь негодовать – или наоборот, порадоваться? – иронично приподнимет он тогда бровь, хмыкнет. Кто такая Ниэли, он пречудесно будет помнить, но ни укола ревности, ни сожалений в душе не ощутит. В конце концов, ветреное его сердце никогда не могло удержать в себе нежности к одной женщине дольше, чем на сезон. К своим многочисленным подругам он относился после просто с дружеским расположением, не больше того. Ниэли исключением не стала.

– Да нет. Просто новость сообщаю, – пожмет плечами говоривший. – Может, тебе интересно. Ты же с нею тогда, хм…

– Она сама отказалась, если ты помнишь, – Кинн в самом деле когда-то однажды легкомысленно звал упомянутую замуж, и та отказалась. И Кинн не сожалел об этом совершенно – повозмущался вслух недолго, а потом вовсе махнул рукой и забыл. Посмеется и собеседник:

– Да радоваться, наверное – нельзя