Человек, который съел Феникса - Лорд Дансени

Сорок лет спустя

Однажды Э. Дж. Бринли, от которого я и услышал эту историю, совершенно случайно повстречал троих своих бывших учеников, и, как ни странно, они, повзрослев, в самом деле стали именно таковы, как предстали ему в видении (о котором эта история повествует), избрали те самые профессии и заняли те самые посты. Так что Бринли набрался наконец храбрости поведать о том, как все было, ведь когда-то, много лет назад, он, едва начав рассказывать, тут же прикусил язык, опасаясь, что, если продолжит, его сочтут чудаком, а это, чего доброго, поставит под угрозу его виды на будущее.

В ту пору Бринли был младшим учителем в Этчестере. Как-то раз, во время летнего семестра, в день, который на его памяти ничем не отличался от всех прочих, причем накануне ничего особенного не произошло и, уж конечно, никаких излишеств он себе не позволял, – в урочный час Бринли вошел в классную комнату, направился прямиком к учительскому столу, чтобы взять нужную ему книгу, и секунду-другую не поднимал взгляда.

Когда же он наконец вскинул голову, глазам его предстало зрелище настолько удивительное, что Бринли не забыл его по сей день и уверяет меня, будто в его памяти все подробности этой сцены многолетней давности так же свежи и ярки, как и в тот, первый миг: он помнит всех до одного тогдашних мальчиков своей школы, если, конечно, здесь уместно слово «мальчики». Первое, что он увидел, подняв взгляд от стола, – это множество пустых мест на скамьях: ни одна не была заполнена. А в следующее мгновение обнаружилось, что сидят там никакие не мальчики, но судьи в мантиях, генералы в военной форме, адмиралы – и даже один епископ.

Бринли был настолько ошеломлен, что не нашелся, что сказать, – да и что тут скажешь-то? Очевидно, всех этих людей следовало выгнать из класса, ведь они, конечно же, не имели никакого права здесь находиться; но чтобы зеленый юнец да дерзнул ими командовать – немыслимо! И тут Бринли изумился еще больше: все эти важные особы, вооружившись перьевыми ручками, явно ждали, когда он начнет диктовать; и чем дольше разглядывал их Бринли, тем больше убеждался, что это – ученики и пришли они на урок. Но о чем же он мог им поведать?

В расписании значился урок латыни, но Бринли с одного взгляда понял (или так ему показалось), что большинство этих людей наверняка знают латынь куда лучше его; епископ так уж точно. Он не возражал бы прочесть лекцию о каком-нибудь поэте Августовского века[42] перед взрослой, и даже немолодой, аудиторией, но при одной мысли о том, чтобы чему-то учить этих судей и генералов, рассевшихся на скамейках для маленьких мальчиков, у бедняги язык отнялся. Однако нельзя же молчать до бесконечности! Все явно чего-то ждали. И тут Бринли, который от смущения не мог и рта раскрыть, внезапно углядел одного-единственного мальчика.

Мальчиком этим оказался Моксли: впоследствии он стал поэтом, но на тот момент был четырнадцатилетним подростком – единственным в классе, кроме самого Бринли, кому не исполнилось еще пятидесяти. Утопающий, как известно, за соломинку хватается: так вот Моксли попался под руку очень кстати – все равно что крепкое надежное бревно, дрейфующее к обессиленному пловцу, когда гибель, казалось бы, неизбежна.

– И что ты тут делаешь? – спросил он у Моксли, ведь Моксли на скамейке рядом с епископом смотрелся в высшей степени странно, хотя, по чести говоря, он-то как раз находился в нужном месте в нужное время: только он один из всего класса и выглядел так, как должно – в полном соответствии с ожиданиями Бринли.

– Я грежу, сэр, – объяснил Моксли.

– И о чем же, скажи на милость? – осведомился Бринли. – Вечно ты в облаках витаешь!

– Мне пригрезилось вот это все, сэр, – отозвался Моксли, обводя взглядом комнату.

– Давай-ка займись уже делом, – велел Бринли.

Моксли уткнулся в книгу – и генералы и судьи поблекли и растаяли, и пустые места на скамьях заполнились; перед Бринли снова сидел его класс.

Сдается мне, пережитое потрясение не прошло для Бринли бесследно, ведь обычно он был человеком справедливым; а может, он просто испугался, как бы мальчики не заподозрили, что на полминуты он словно бы помутился рассудком. Так или иначе, но он задал Моксли переписать какую-то оду в наказание за рассеянность.

Железная дверь

Будучи совсем еще юным студентом в колледже Святого Хильдебранда, Альфред Питерс считал, что маститые старцы ведут себя совершенно по-детски. Не то чтобы он был так уж предубежден против старших – нет, к такому выводу он пришел в результате наблюдений: Питерс заметил, что почтенные ученые мужи рассказывают друг другу нелепые детские байки, со всей очевидностью в них верят и распространяют дальше. Какая-нибудь совершенно дурацкая выдумка передавалась из уст в уста на протяжении многих поколений – и сохранялась в веках. И судил он рассказчиков соответственно. Одна такая наивная байка, которую Питерс услышал, впервые попав в колледж Святого Хильдебранда, словно бы подкрепила уже сложившееся у него мнение о маститых старцах. Те, кто рассказывал ему эту историю, по-видимому, свято в нее верили, притом что казалась она сущей бессмыслицей. Может, на тот момент Питерс еще не вполне определился со своей нелестной оценкой, но это решило дело.

В наружной стене колледжа была железная дверь, ключ от которой имелся только у архиректора; и рассказывали, будто, как только архиректор поймет, что у него уже недостает сил закрыть железную дверь, он должен уйти в отставку. Питерс посчитал эту байку полным вздором, но на всякий случай, справедливости ради, решил сперва проверить сам, тяжело ли эта дверь закрывается. И вот однажды он слонялся рядом с железной дверью в тот час, когда архиректор, человек устойчивых привычек, вот-вот должен был войти. В некотором смысле это был судьбоносный для Питерса день, потому что с помощью этого небольшого эксперимента он вознамерился установить, истинно поверье или ложно и имеет ли вес мнение тех, кто его пересказывает. Пунктуальный архиректор явился минута в минуту, открыл дверь ключом и вошел.

– Позвольте помочь вам закрыть дверь, сэр, – предложил Питерс.

– Спасибо, – поблагодарил архиректор и подождал немного, дабы убедиться, что студент все сделал как надо.

Питерс закрыл дверь, и каждый пошел своим путем.

– Да я эту дверь одним мизинцем левой руки закрыл, – рассказывал впоследствии Питерс своим друзьям. – Вся эта история – чушь несусветная!

– Ну так в старости силы уже не те, – предположил один из студентов.

– Не