Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

фотосессию. Я честно попозировала ему в сквере на Гоголевском бульваре минут пять, заранее зная, что ни один из снимков не получится. Потом отклонила предложение выпить кофе и распрощалась, сунув в карман визитку с золотым обрезом. Последнюю я аккуратно потеряла спустя пару часов перед очень эффектной и еще более робкой девушкой, в глубине души мечтающей о карьере фотомодели. Говорят, сейчас ее снимки украшают ряд не самых последних «глянцев». А лист… Лист был потерян еще раньше, где-то на Ордынке. И какая-то дама, то ли дизайнер, то ли модельер, выскочила из блестящей машины и полезла за ним в лужу, приговаривая: «Вот оно! Тот самый переход, да!»

В общем, проще сказать, чего таким, как я, нельзя терять никогда: живых существ и вещи, которые нужны для зла. Хочется считать, что из всех правил бывают исключения, а понятия зла всегда относительно. Так вот, относительно оно лишь для людей. Я же твердо знаю, что никаких исключений нет. Есть лишь нарушенные правила и их последствия. И свидетелем тому – мое пятно.

Когда-то давно я могла с легкостью пересекать границы не только Москвы, но и государства. Не часто, конечно, и ненадолго. Во-первых, хотя в городе я и не одна, забот всегда хватает. Во-вторых, для урбаниды оказаться в чужом городе хоть и познавательно, но не очень комфортно. Без связи с родным местом чувствуешь себя… неполноценной слегка, что ли? Подслеповатой, глуховатой и несколько заторможенной. Опять же, для создания чего-либо вне Москвы сил я тратила куда больше, а восстанавливались они куда дольше. Но в тот раз…

Хотя прошло уже немало лет, в моей памяти до сих пор – пороховой дым, взрывы, рушащиеся дома. Крошащийся красный кирпич с оспинами от пуль и осколков, кровь, выглядящая на нем… все равно как кровь! Озверевшие люди в серой форме, раз за разом идущие на приступ, и я, неслышно пробирающаяся по закоулкам крепости, ряды защитников которой редеют с каждым днем. Глотая слезы от невозможности вмешаться и что-то исправить, теряя то флягу с водой, то бинт, то горстку патронов… Те патроны до сих пор жгут мне руки. И по сравнению с этим ощущением то, после созданного нитроглицерина, и впрямь всего лишь укус крапивы. А когда я наконец вернулась домой, то поняла – всё. Не будет больше «отпусков». И это – не наказание. Точнее, не совсем наказание. Мой город поступил со мной так, как поступает с ребенком строгий, но справедливый родитель, когда тот демонстрирует, что не дорос до купленной ему вещи – забирает ее. При этом у меня пропала не только способность, но и желание покидать Москву. Надолго? Вечно? Не знаю.

Хотя была еще пилочка. Дешевая пилочка для ногтей с ярко-рыжей пластиковой рукояткой, купленная в галантерейной лавочке на ВВЦ. Казалось бы, кому такая может понадобиться настолько, чтобы меня это заинтересовало? Но ведь заинтересовало же – купила, пошла в Ботанический сад (благо – рядом), потеряла. И лишь пару месяцев спустя, из забытой в вагоне метро газеты, узнала о храброй девятикласснице Инне Морозовой. Той, благодаря кому – и благодаря вовремя найденной ею пилочке для ногтей – очередной Потрошитель не тронет больше ни одной девушки.

Чуть не забыла! Еще нельзя терять себя. Это уже не правило. Запрет. Естественный, как само мое существование в чреве города, древнего и юного одновременно. Как его жизнь, которая, не затихая ни на миг, пульсирует в моем сердце. И я даже не задумываюсь, что со мной будет, если однажды я нарушу этот запрет.

Потому что не будет меня.

* * *

Было массовое гулянье в честь какого-то очередного праздника. Шумный Новый Арбат на целый день превратился в пешеходную зону, заставленную сотней лотков с сувенирами, игрушками и сластями. Я бродила по нему с самого утра, теряя то леденец в яркой обертке, то монетку, то воздушный шарик в форме рыбки: веревочка очень удачно зацепилась за ветку безжалостно искромсанного куста. Незаметно наступил вечер, похолодало, всюду зажглись фонари. И тут я даже не услышала, а почувствовала барабан, зазвучавший откуда-то со стороны Большого Афанасьевского переулка.

Не знаю, как назывался этот вид спектакля. Вероятно, что-нибудь специфически восточное. Семеро молодых ребят – две девушки и пять парней – в причудливых развевающихся одеждах и с раскрашенными лицами. За все представление они не проронили ни звука. Играли их тела – летали, совершали какие-то немыслимые кульбиты, приземляясь с кошачьей мягкостью и грацией, изгибаясь, – и все это было не громче шороха падающих в парке листьев. Лишь тихие комментарии самых непоседливых зрителей (прочие молчали, завороженные чудом), да гипнотический рокот барабанов, в который иногда на высокой ноте вплеталось что-то нервно-струнное, да мечущиеся тени от факелов, закрепленных по углам импровизированной «сцены».

Еще один прыжок – почему-то он напомнил мне движение мышкующей в зимнем поле лисы, – деревянный меч «пронзает тело», – падение – тишина – и…

Оглушительный свист, крики, аплодисменты. Зрители бурно выражали восторг, спешили поделиться ощущением сопричастности, пока оно еще свежо. «Нет, ну ты видел?» «А прыгнула-то как! Я уж думал…» «Фантастика! Откуда они…» «Вот что по ящику показывать надо, а не сериалы ваши!» – звучало вокруг.

– Светка! Здорово-то как! А ты еще идти не хотела!

Стоящий рядом парень порывисто обнял меня за плечи, чмокнув в щеку. Его глаза за стеклами очков в тонкой оправе горели ярче факелов.

Я улыбнулась, не зная, что сказать. И тут же с огорчением увидела, как этот огонь гаснет, сменяясь растерянностью, а лицо парня медленно заливает краской стыда.

– Ой, простите, девушка…

– Ничего, – пожала плечами я и еще раз улыбнулась, пытаясь взглядом объяснить этому симпатичному бедняге, что все нормально. Действительно здорово, я бы тоже сейчас не прочь с кем-нибудь поделиться нечаянной радостью.

Не помогло.

– Извините, – еще раз тихо проговорил парень.

В его лице явно читалась растерянность и какая-то детская обида.

– Света? Света, ты где? – выкрикнул он, лихорадочно озираясь, а потом отчаянно заработал локтями, выбираясь из толпы и одновременно пытаясь набрать номер на мобильнике. На меня он больше не посмотрел ни разу.

* * *

Во второй раз я наткнулась на него два дня спустя, в крохотной, но модной кофейне на Большой Никитской. Парень был слегка пьян и рассказывал сидящему напротив бородачу:

– …Еле нашел. Представляешь, сидит как ни в чем не бывало с какими-то знакомыми. В одной руке сигарета, в другой – «Секс на пляже»! Счастливая, веселая и довольная жизнью. Мне даже рта раскрыть не дала. Надоело, говорит, на эту муру