Ученики без имени - Анастасия Бэйланд

Но ответа не дожидается, как будто вопрос был риторическим. Подмигивает, не дав времени ни обдумать ответ, ни открыть рот, уверенной походкой проходит мимо Бин Чуаня и покидает палату, оставляя Цю Вэня оглушенным и подвешенным в воздухе.

Он понимает, что профессору Мо неоткуда знать. Но тогда, выходит, над ним смеется сама Вселенная, ведь он был в шкуре преподавателя несколько месяцев. И привык к этой работе, привязался и уже с трудом представляет, как будет всего лишь перебирать лабораторную посуду, макеты и плакаты.

Бин Чуань, отмерев, подлетает к нему птицей с взъерошенными перьями. Ставит пакет на тумбочку, сам устраивается на стуле, улыбаясь и безуспешно пытаясь пригладить волосы, – не иначе воробей, попавший под сильный ветер.

– Цю-лаоши, – выпаливает Бин Чуань, – вы же согласитесь, правда? Вы будете учиться?

– А тебе-то что? – невольно улыбается Цю Вэнь. – Когда я закончу аспирантуру, у тебя уже не будет естественно-научных дисциплин.

– И что? – невозмутимо тряхнув головой, выдает Бин Чуань. – Зато у других будут. Кто мне путь в ваш кабинет закроет? Вы когда закончите, мне еще целый год останется. И, может, я тоже потом в аспирантуру пойду. О, и еще, представляете, я же тогда в парке случайно темную ци использовал… и решил попробовать развивать второй ряд меридианов! Здорово, правда?

Цю Вэнь чувствует, как что-то тугое, скрутившееся узлом, вдруг отпустило его. Вероятно, это не такая плохая идея – преподавать. Профессор Мо уже объективно стар, хоть и держится молодцом, на факультете не хватает кандидатур, а Цю Вэню, в конце концов, даже понравилось. Да и брат был бы не против. Поворчал бы, конечно, что Цю Вэню не хватает твердости для преподавания, что он не сможет быть достаточно требовательным со студентами.

Но нет, вообще-то, теперь сможет.

Ему бесполезно искать себя прежнего. Вот в чем правда. Он не прежний, слишком много пережил, чтобы не поменяться. В черты Цю Вэня плотно, неискоренимо вплелись кусочки характера Цю Вэя, опутали изнутри, оставив следы, которые никуда не денутся. Он – все еще он, только перенявший часть привычек брата, его опыта и тех приемов, которые позволяли так хорошо контролировать студентов. Можно позаимствовать на будущее.

Пожалуй, Цю Вэнь и правда вернется. И будет преподавать уже по-своему. Вот только сейчас надо кое-что немного поменять.

– В «твой» кабинет. Не «ваш», – решает поправить он Бин Чуаня. Тот распахивает глаза, делаясь похожим не на воробья, а на сову, и Цю Вэнь, коротко засмеявшись, поясняет: – Я ведь больше тебе не преподаватель. И уже им не буду. Вот и зови меня просто по имени, когда не на парах. И… можешь на «ты».

Бин Чуань, сначала замерший в шоке, через мгновение едва не слетает со стула и становится похож на маленькое сияющее солнце.

А Цю Вэнь видит, как свет отражается в его глазах.

Эпилог

Цзюэ Мэй очень давно не выходил за пределы своей комнаты. Своей – хотя обычно отец говорит, что в этом доме нет ничего, что принадлежало бы ему и брату, что все окружающее их просто данность, пока они здесь живут.

Но комната – его. Здесь вещи Цзюэ Мэя. Здесь его воспоминания. Здесь путы самоконтроля, которые он повредил – еще недостаточно, чтобы освободиться, – и заставил с оглушающим дробным звоном упасть на пол.

Светлые стены, светлый пол, светлый потолок. Узкая дверь слева, ведущая в санузел. Без единой складки заправленная постель. Шкаф с книгами. Рабочий стол с ноутбуком и небольшим органайзером – точно таким же, как в общежитии.

С пятого декабря, с того момента, как отец избивает его и наказывает домашним арестом, Цзюэ Мэй не видит ничего, кроме этой давно знакомой комнаты и пустого сада за окном. Его реальность измеряется пропущенными приемами пищи и впервые появившейся депривацией сна, домашними заданиями и визитами брата, вопросами о Фэй Чжао и короткими ответами.

Первые десять дней Цзюэ Мэй не знает, как дышать. Потом становится легче.

Посещения отца, утром после медитации и вечером перед ней, иногда еще в середине дня, строго в одно и то же время, он не считает. Не отвечает на обращенные к нему фразы, игнорирует окрики. Не просит о прекращении наказания, хотя отец несколько раз говорит: встань на колени, извинись, и позволено будет вернуться к жизни за дверью комнаты.

Но Цзюэ Мэю извиняться не за что.

Беспокойство о Фэй Чжао – колкие холодные кристаллы под кожей и боль по линиям, где распускались лилово-синие цветы, с каждым днем менявшие цвет. И постоянный страх, свернувшийся гадюкой, засевший глубоко под ноющими ребрами. Даже когда брат говорит, что все в порядке, даже когда показывает несколько фотографий, присланных Лю Лэем, где Фэй Чжао улыбается, сидя на больничной койке, такой тонкий и незнакомый в строгой больничной рубашке.

А потом вдруг комната Цзюэ Мэя становится яркой, звонкой и настоящей. Он не верит, не может поверить, что Фэй Чжао в самом деле стоит перед ним. Слишком худой, но счастливый, живой, реальный, не видение, не сон. Фэй Чжао пришел ради него.

И достаточно просто произнести имя, вслух, в стены, этого имени не терпящие. Сжать пальцами одежду. Вдохнуть влажный запах весенней грязи, горький – лекарств, слабый, едва ощутимый – пота. Цзюэ Мэй должен лопнуть от всего, что переполняет его. Но, наоборот, становится целее прежнего.

Ночью он, снова плавая на поверхности мутной, уже привычной бессонницы, встает с постели, наклоняется и касается запястья спящего на матраце Фэй Чжао, когда тот отчего-то начинает метаться во сне. Сначала зовет – только потом касается. По-другому недопустимо, иначе будет считаться нарушением личных границ. Цзюэ Мэй проверяет меридианы, держит ладонь над нижним даньтянем – и медленно отводит руку.

У Фэй Чжао ядро отрезано от нужных меридианов, потому что они разрушены, и сращено с другим, неподходящим рядом. И его тело, похоже, пока с трудом выдерживает такую нагрузку. Цзюэ Мэй беспомощно смотрит, глубоко вдыхает, отчаянно опускает ладонь на горячее из-за жара плечо и чуть сжимает.

Дернувшись под прикосновением, Фэй Чжао возится, путаясь в одеяле… и вдруг успокаивается. Только дышит слишком шумно. Цзюэ Мэй позволяет себе вернуться в постель и заснуть. И утром ничего не говорит ни самому Фэй Чжао, ни кому-либо другому. Это чужая тайна.

Ему повредил яд Хо Ана, смешавшийся с вином, ярким, алым на полу в доме Бао, как разлитая кровь. Фэй Чжао повезло, что у него есть второй ряд меридианов. Повезло, что он может вернуться к заклинательству хотя бы так.