Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

почти задевая меня облезлым боком. На углу дома останавливается, задрав морду к небу. Жалкая и оттого еще более страшная, гротескная пародия на волка. Луны не видно, поэтому собака лишь тоскливо смотрит на меня и бесшумно исчезает в метели.

Я валюсь на смутно угадываемую под снегом лавочку у подъезда. Даже не попытавшись расчистить себе место, прямо так, в нанесенный сугроб. Откидываюсь на спинку и закрываю глаза, чувствуя, как на щеках застывает тонкая ледяная корочка…

– …Эй, птица!

Голос. Мужской. Уверенно-наглый. Весьма неприятный.

– Ау! Ты живая?

Щелчки пальцев напротив лица. Чьи-то руки на плечах. Тормошат.

– Обдолбалась, что ли? А ничё цыпа… Скрасишь вечерок одиноким мэнам?

– Витек, ты чё? – Голос уже другой, но такой же неприятный. – Сдалась она тебе! Нас же пацаны ждут! Поехали!

– Полночи ждали и еще подождут. Еще и поблагодарят, в натуре. Сам прикинь: они только на бухло рассчитывали, а мы им еще и десерт притараним! Ну-ка, птица, встаем! Поедем, красотка, кататься! Давай, блин, не кобенься! Левой, правой! Серый, да помоги ты, а то она как деревянная!

Рывок. Пронзительный скрип подъездной двери. На снег падает квадрат яркого света. Силуэт в проеме кажется вдвое большим, чем на самом деле. И очень знакомым.

– Машка! Нашлась!

– Нашел! Получилось! – кричу я в ответ. Кричу без слов, но звуковая волна, порожденная этим отчаянным криком, наверное, успевает несколько раз обогнуть земной шар, пока Саша бежит ко мне. А потом меня закручивает в штопор, и я лечу куда-то далеко, вместе с роем снежинок. Но теперь они мягкие, пушистые, теплые. И мне совсем не страшно…

* * *

Колючий синтетический плед. Исходящая паром чашка дрянного чая. Расшатанный табурет на крохотной кухне. Теплый свет от лампочки под дешевым пластиковым абажуром с полустершейся рыбкой на боку. Что может быть прекраснее в мире?

– …За водкой вышел. Просто понял, что иначе не засну. А там эти шакалы двуногие тебя к машине тащат. Меня что-то словно шарахнуло. Позвоночником чую: беда, вот и выкрикнул первое попавшееся имя, словно именно тебя я хотел найти и нашел.

– Именно меня ты и хотел найти, – повторяю я, улыбаясь. – Только не знал об этом. И я – не знала…

Спасибо, мой город! Твоя своенравная дочь не заслужила такого подарка. Но ты все знаешь наперед. Наверное, это правильно!

* * *

Вот так все и произошло. Счастлива ли я? Да. Скучаю ли по своей прежней жизни? Иногда. С другой стороны, в той, новой, которая теперь окружает меня, куда больше открытий, неожиданностей и маленьких чудес. По крайней мере, я в этом абсолютно уверена.

Я по-прежнему теряю и нахожу разные вещи, хотя теперь это происходит случайно, не чаще и не реже, чем у всех прочих жителей города. Впрочем, нахожу все-таки чаще. Обычно всякую ерунду, хотя в новогодний вечер, когда мы гуляли по парку, я зачем-то полезла в птичью кормушку и извлекла из нее новенький паспорт со своей фотографией, выписанный на имя Марии Михайловны Москвиной. Из-за этого Саша иногда называет меня «МММ», хотя чаще – просто «моя Машка-Растеряшка». «Потеряшка», – мягко поправляю я. Он улыбается и спрашивает, какая разница? А я только улыбаюсь в ответ и качаю головой…

Мы никогда не станем старше

Звезды, упав, все останутся здесь.

Навсегда…

Виктор Цой

Ночь. Она снова берет город в плен, как всегда неожиданно и неотвратимо. Мягко и вкрадчиво. Безжалостно. Кроме нее так умеют только женщины и кошки. Всего миг назад ты чувствовал себя хозяином ситуации, а сейчас, гляди-ка, – пропал. Теперь до утра ты в плену. А значит, будет коктейль из бензиновой радуги и неона, слоящийся в лужах. Будет проноситься мимо свет от фонарей и витрин, фар и сигарет, сливаясь в непрерывную ломаную линию. Будут стучать каблуки по мостовым и дождевые капли – по смятым жестянкам, а влажный шальной ветер – подпевать доносящимся из темноты тягучим гитарным переборам и плачу саксофона. Будет кружиться голова, запрокинутая к темному небу, на котором бесполезно искать звезды, и алкоголь тут, конечно, совсем ни при чем.

В этом городе звезды всегда внизу, кричи не кричи. День за днем. Год за годом.

– Пятнадцать лет, – с выражением произношу я. Почти по слогам. Медленно качаю головой, пытаясь уложить эту мысль среди прочих, словно горсть песка. Куда там! Она не хочет укладываться. Свербит, царапает своды черепа изнутри. Мягко постукивает в барабанные перепонки, как опытный перкуссионист – самыми кончиками пальцев. – Пятнадцать чертовых лет, а? Поверить не могу! Пятнадцать!

Таких, как мы, быстро приучают к мысли: нет ничего плохого в разговорах с самим собой. Профдеформация. Твой самый надежный, самый благодарный слушатель – всегда под рукой. Не предаст, не струсит. Не окажется слишком занят или слишком далеко именно тогда, когда он нужен больше всего. Вынесет и пьяный бред проигравшего неудачника, и сводящую скулы горечь утраченных иллюзий, и опасно-острые грани разбитых надежд.

Его никогда не убьют – намеренно или потому, что не вовремя оказался рядом…

Задумавшись, прохожу мимо нужного поворота и обнаруживаю это, лишь оказавшись почти на противоположном конце улицы. Ну, конечно! Давно не был здесь. И ведь что интересно – почти родной район, исхоженный, кажется, вдоль и поперек, в любую погоду и в любое время года, под солнцем и луной. Все это так, но все же – пятнадцать лет.

Резко разворачиваюсь, так что полы незастегнутого плаща взлетают колоколом. Идущая на несколько шагов позади пожилая леди подается в сторону, испуганно прикрыв рот ладонью в тонкой перчатке. Фу, как неловко вышло! Раз я все равно опаздываю – и плевать, что не по своей вине, – то несколько лишних минут ничего не изменят. Трачу их на извинения и самую обаятельную, располагающую улыбку из моего арсенала.

Без ложной скромности скажу: в улыбках я эксперт. Как и все наши. Мы даже зачет сдавали, специально после разнообразных физических и эмоциональных нагрузок. Да и наши дантисты отродясь не ели свой хлеб даром.

Бинго! На тонких, тронутых сиреневой помадой губах появляется робкая ответная улыбка. Старушка даже шутливо грозит мне пальцем – ни дать ни взять заботливая бабушка, втайне гордящаяся внуком-шалуном, – прежде чем продолжить свой путь. А я раскуриваю очередную сигарету. Огонек зажигалки пляшет едва заметно для постороннего глаза. Ветер. Конечно, ветер. И пятнадцать лет.

Теперь уже иду не спеша, полной грудью вдыхая воздух, пропитанный тяжелым густым ароматом городской ночи с острой свежестью наступившей весны