Змеелов - Даха Тараторина

Звенигласка опустила в тот ручей руку и зажмурилась. Пальцы пощекотал раздвоенный язык, но ядовитые клыки не пронзили кожу. Звенигласка неверяще подняла руку к глазам, а Василёк, прежде чем испустить дух, счастливо вздохнул:

– Наша… Теперь – наша…

***

Те немногие разбойники, кто успел прорваться в старостину избу, может, от змеевицы и спрятались, но не от вездесущих гадюк. Змеи просачивались меж досок в полу, заползали под одёжу, выжидали у печи и лавок тех, кто мнил уберечься на высоте. И резкими бросками перекусывали нити жизни злодеев. Никого не пропустили, ни одного не оставили без ядовитого поцелуя.

Мало-помалу гадючий поток иссяк, обнажая тела чужаков. Яровчане опасливо перекликивались, выясняя, кто уцелел, и стягивались к медячку, где творилась своя битва. Змеелов баюкал в объятиях змеевицу – не то обнимал, не то душил. Она извивалась, пытаясь вонзить в него ядовитые зубы, а он держал её за шею и челюсть, не позволяя раскрыть рта.

– Не уходи, не уходи, Ирга! Сердце моё…

В жёлтых глазах едва тлел изумрудный огонёк. Быть может его пламень разгорится вновь? Колдун развернул её и, заглянув в глаза, прильнул к узким измазанным ядом губам.

Прогнившие деревянные мостки покачивались на чёрной живой реке. Той рекой было несметное число змей и змеевиц, бывших когда-то людьми, но лишившихся рассудка. Мостки тонули в этой реке и разваливались под ногами. Один неверный шаг – и ухнешь во тьму, не выберешься… А впереди, закрыв глаза и раскинув руки в стороны, стояла она.

– Ирга!

Она вздрогнула и сказала:

– Нет.

А после бросилась бежать. Змеелов помчался за нею. По мокрым доскам, по неверной опоре, проваливаясь и оскальзываясь.

– Ирга! И-и-ирга-а-а!

Он бежал, задыхаясь, царапая ногтями шрам против сердца, а тот горел и ныл, словно только что колдуна проткнули раскалённым прутом.

– Вернись ко мне!

Она остановилась. Но не потому, что он докричался. Ирга остановилась там, где мостки ныряли вниз, во тьму. Нырнуть ли за ними вослед? Она стала на последней дощечке, качнулась из стороны в сторону. Змеелов взмолился:

– Не надо…

Она обернулась через плечо.

– Почему?

– Потому что я прошу тебя. Вернись.

– К чему мне возвращаться? К брату? Так у него жена есть. И сын. В деревню? Они видели меня змеёй и боле не приблизятся.

– Но и кукушонком не назовут, – неловко пошутил колдун.

Ирга согласилась:

– Не назовут. Некого будет называть. Я отправлюсь туда, где мне место. Матушка зовёт, слышишь?

Она опустилась на колени, всматриваясь в чёрную муть. Из неё на Иргу глядела змеевица.

– Не к ним, – с усилием произнёс колдун. – Не к ним. Вернись… ко мне.

Ирга кончиками пальцев коснулась отражения. Оно не пропало в водовороте ряби, лишь по-кошачьи сощурилось, как если бы было живым.

– К тебе… Ты убил меня, – укорила она.

– И сам надеялся умереть следом!

Он сделал ещё шаг, но мостки предательски просели. Чёрная муть облизала Ирге колени.

– Ты ненавидишь меня, – шепнула Ирга.

– Я себя ненавижу! За то, что был слеп, оставаясь зрячим! За то, что на тебя глядел и не видел… Не понимал! Позволь исправить всё…

– Нечего исправлять. Я убила тех людей и об том не жалею. Я как она, да? Как Асса?

– Нет. И никогда не была. А я был глупцом, что не видел этого. Ты, ты видела правильно! И Безлюдье и… всё вокруг. А я смотрел лишь в собственное прогнившее нутро! Вернись со мной. Иргой или змеевицей – мне всё едино. Вернись, я буду любить тебя!

Ирга поднялась во весь рост.

– Не будешь, – горько усмехнулась она, занося ногу для последнего шага. – У тебя же нет сердца, колдун.

Змеелов стиснул зубы.

– Нет… Но будет. – Он запрокинул голову и закричал так громко, как только мог. Впалая грудь отозвалась резью. – Где ты?!! Ты слышишь меня, верно?! Ты везде на этом острове, пропитанном Безлюдьем! Услышь же меня и прими последнюю жертву! Я сам назначил цену, когда купил у тебя колдовство, пусть так же будет и теперь. Забери всю мою силу.

Руки вспыхнули зелёным огнём. Змеелов поднял их к глазам, задержав лишь на запылали, а после приложил к векам пылающие ладони.

– Забери всю мою силу и имя! Верни мне сердце!

Запахло горелым мясом.

– Нет!

Ирга вскрикнула и кинулась к колдуну, силясь отнять его руки от лица. Отражение её осталось на месте.

– Остановись!

Тот, кто больше не звался Змееловом, выдавил:

– Я смогу любить тебя так, как ты заслуживаешь.

Ирге почудилось, что и она тоже ослепла: всё погрузилось в кромешную тьму, а следом засияло ярко-ярко. Свет сочился из груди колдуна, подсвечивал рёбра и тонкую кожу, покрытую шрамами. Свет исходил от красного, как раскалённый уголь, сердца.

Эпилог

Шесть лет спустя

Змейка была заглядение! Аспидная, с золотыми лентами по угольной чешуе. И длиннющая, каких поискать! Чешуйки её переливались на редком в такую пору солнце. Весна едва содрала белое мясо с сырых костей Лихобора, а зима, скаля гниющие желтоватые зубы, отползла в болотистые овраги, но воздух уже пах не морозом, а тёплой сыростью. А теперь ещё и Дневное светило растолкало неповоротливые тучи, дабы пробудившиеся после спячки полозы и гады, утопницы и лесовчата, да и сами яровчане наконец погрелись в его пшеничных лучах.

Весенело…

Соколок гадюки не боялся ни сколечки, но мимо скользнул бочком: не спугнуть бы, не обидеть. Оставил влажные следы босых ног на крыльце, потянул тяжёлую пока для мальца дверь.

– Ирга!

В избе стоял тёплый и ласковый дух печева – поворот года к лету встречали в каждом дворе. Хозяюшка трудилась в кухне: пироги следовало начинить мелко порубленными требушками с жареным луком. Богатое лакомство после нескольких месяцев на опостылевшей рыбе!

Некогда соседи в шутку прозвали рыжуху перестарком. Ещё величали иначе – кукошонком. Нынче же язык бы не повернулся сказать дурное про эдакую красавицу. Округлившаяся, румяная, испачкавшаяся в муке, Ирга ходила степенно, а двигалась неспешно – мешал обтянутый понёвой живот. Когда-то она посмеивалась над ятровой, мол, переваливается, аки утка, с ноги на ногу. И на – сама оказалась на месте Звенигласки. Какой уж теперь перестарок! Самая что ни на есть молодуха! Хотя, сказать по правде, маленько всё же Ирга скучала по своему прозванию. Быть может потому, что к кукушонку то и дело наведывалась гостья?

– А что