Ручей старого бобра - Александр Шаров

⠀⠀

А. Шаров

●

Ручей старого бобра

⠀⠀

В небольшом железнодорожном поселке, на опушке глухого, нетронутого бора, живут Алексей и Николай Колобовы. Нелегка их судьба: умерли родители, не заладилась личная жизнь старшего брата. Все хлопоты по дому, заботы об Алексее падают на плечи школьника Николая. А тут еще история со старым одиноким бобром из лесного ручья…

Много воли и непреклонности приходится проявить мальчику, чтобы поддержать брата в трудную минуту, отстоять свое право на занятие любимым делом — восстановлением вымирающих бобровых поселений.

О том, как мужал характер Коли в столкновении с первыми испытаниями жизни, о людях, которые помогли ему оставаться честным и справедливым, до конца отстаивающим свои убеждения, и рассказывает повесть «Ручей старого бобра».

⠀⠀

⠀⠀

1

⠀⠀

Председатель Ра́гожского поселкового Совета предложил мне остановиться в доме Колобовых на Лесной улице.

— Просторно, жителей всего два брата — Алексей Кузьмич, инженер из депо, ну и Колька. Устроитесь хорошо, если вы, конечно, того… не подвержены в отношении зеленого змия. — Он поднял руку и выразительно щелкнул пальцами у самой шеи.

Лесная — улица очень широкая, поросшая травой, скорее сельская, чем городская. По сторонам тянутся огороды, и в глубине дворов, за деревьями, зарослями малины и крыжовника, видны однообразные бревенчатые дома, крытые шифером или жестью. Только окраска крыш, занавески и резные наличники сообщают каждому дому свое, отличное от других выражение.

Вдоль улицы идут телеграфные столбы; миновав поселок, они торопятся исчезнуть в лесу, за железнодорожной линией. У столбов на короткой привязи пасутся козы. Изредка коза тряхнет головой, как бы отгоняя беспокойство, которое, собрав со всего света, несут телеграфные провода.

Цвет тротуаров — нежно-серебристый, от тополиного пуха. Козы на эту мерцающую пуховую пелену смотрят недоверчиво, сметая ее желтыми бородами: им нужна трава, кора, ветки, все остальное ни к чему. Но пух сразу же налетает снова.

Дом Колобовых на Лесной улице последний по левому порядку. За ним в стороне — депо, двухэтажное кирпичное здание школы, а дальше лес, старый, дремучий, на десятки километров.

Тут, у края поселка, тихо и спокойно. Говорят, иногда перед рассветом на опушку выходят лоси; постоят, поглядят на блестящие рельсы и скроются.

Я пересек двор, постучался и, не получив ответа, открыл незапертую дверь. В летние сени сквозь щели между досками пробивался дневной свет. У стены стояли две большие бочки с крышками, придавленными камнями.

Дверь в комнату была открыта, и я увидел человека лет тридцати — тридцати пяти, задумчиво сидящего у обеденного стола боком к двери. Лицо у него худое и болезненное, волосы растрепаны, губы растрескались, белки глаз красноватые.

Он причесался маленькой гребенкой и, отбросив ее, снова взъерошил волосы обеими руками. Услышав мои шаги, он обернулся, и на лице его установилось странное, раздражающее даже выражение старательного актера, который, играя веселую роль, непрерывно думает о другом: что вот жена его не любит; или, как ни верти, получки до конца месяца не хватит; или что-либо еще в таком роде.

Мускулы лица изображали нечто вроде улыбки, а глаза оставались тревожными.

— Постоялец? — спросил он почти скороговоркой. — Дело хорошее, милости просим… Сейчас закусим в честь…

Он выбежал на кухню, вернулся с чугуном горячей картошки и миской соленых огурцов, открыл шкаф, поставил на стол стопки и большой графин.

Казалось, Алексей Кузьмич только теперь заметил, что графин пуст, потряс им и развел руками:

— Финансы, как на грех, у Кольки…

В поселковом Совете меня предупредили о слабости — «горе горьком», как выразился председатель, — старшего Колобова, но я растерялся и протянул деньги.

— Зачтем как аванс, — пробормотал он, направляясь к выходу.

Лидо ого сразу потеряло неестественно оживленное выражение; жесты, мелкие и суетливые прежде, приобрели степенность.

Я остался один в комнате и мог поразмыслить о своих делах.

Меня демобилизовали месяц назад после шести лет армейской службы: сперва на фронте, а потом в войсках, после победы расквартированных в Австрии. До войны я занимался журналистикой и еще напечатал в газетах и журналах несколько рисунков.

Никто из друзей не обратил внимания на эти первые работы. И я был несколько удивлен, когда неожиданно меня разыскал профессор Крыжин, старый известный график, и предложил заниматься со мной:

— Пока вы настолько ничего не умеете, что невольно кажется, будто за внешней беспомощностью этой скрывается нечто небезынтересное; так кажется матери, что, заговорив, ребенок ее сообщит миру невесть какие мудрости.

Учеба шла удовлетворительно, и к весне сорок первого года я окончательно решил переменить специальность.

Но это был сорок первый год.

В армии я рисовал, только когда лежал в медсанбате, поправляясь после тяжелой контузии. Да еще имелся у меня альбом набросков уличной жизни Вены.

С этим почти невесомым багажом я рискнул все-таки пойти к Крыжину, готовый, конечно, к любому приговору. Профессор посоветовал, используя пособие по демобилизации, отправиться в небольшой городок — небольшой, чтобы можно было изучить его основательно, — и рисовать, рисовать, сколько хватит сил, «сцены провинциальной жизни». Он же и назвал мне поселок Рагожи.

— Был я там, дай бог памяти, лета от рождества Христова тысяча восемьсот девяносто восьмого. Из академии на этюды ездил, и воспоминания остались пленительные.

…Алексей Кузьмич отсутствовал минуты три-четыре, не больше, и вернулся в сопровождении мальчика лет четырнадцати со строгим и, как мне показалось в первый момент, неприязненным выражением лица.

— Главкома встретил, значит, «не состоится», — кивнул он в сторону мальчика. — Знакомьтесь: Колобов Николай. Так сказать, главный Колобов.

Мальчик насупился, сжал рот, отчего на его лице сильно выступили скулы, и молча кивнул.

Мы сели к столу.

Алексей Кузьмич ел с неохотой, изредка почти не прожевывая, глотал горячую картошку. Братья поглядывали друг на друга, стараясь сделать это исподволь, незаметно, и лица их при этом сразу менялись, «освещались» изнутри, как вдруг освещается погруженная в сумерки комната.

В эти мгновения на лице Алексея Колобова проступало еще одно, новое выражение. Лицо делалось угрюмым, как у тяжелораненого, уже понимающего, что ему грозит, и одновременно не то чтобы более человечным, а просто очень человечным.

— Что мы имеем в лице главкома? — продолжал Алексей. — Во-первых, сумасброда…

— Да перестань ты, — спокойно, без негодования, перебил Николай, видимо радуясь тому, что старший брат немного оживился.

— Могу и перестать, вы сами