На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

Павел Крусанов

На смерть араукарии

© Крусанов П.В.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Мне известно несколько историй, настолько истинных, насколько человеческие истории вообще бывают правдоподобными. Я возьмусь пересказать их вам или, точнее, перевести, потому что они наверняка однажды уже были кем-то изложены, только в другое время и, возможно, на другом языке. Как аэд древности, я просто переложу их на свой лад, под свой голос. Есть опасение, что, при всём моём старании представить историю занимательной, у меня может ничего не получиться, тогда сама попытка совершить это всё же сделает мне честь. Кто может рассказать лучше, пусть расскажет.

Plumbeum volumen из Тарента

На смерть араукарии

Жили в Гатчине на улице Сойту, что с двух сторон огибает Приоратский парк, Валентина Ивановна и Николай Андреевич Перескоковы. Дом у них был старый, довоенный, но содержался на зависть соседям в чистоте и порядке. Бог послал хозяевам дочь Светлану и двух сыновей – Георгия и Валентина Второго.

Валентина Ивановна (Первая) работала учителем в школе (математика, геометрия, черчение) и возделывала огород, где в открытом грунте надувались картошка, редиска, кабачки и огурцы, а в парнике – помидоры и болгарский перец; был у неё и заветный цветник – розы, гладиолусы, георгины, – о котором она заботилась, не щадя сил, вероятно, считая и его чем-то вроде плода любви, символом семейного согласия и счастья.

Николай Андреевич, инженер-путеец, служил на станции Гатчина-Товарная, в часы досуга мечтая об охоте и дальних странах. В кладовке у него стоял железный оружейный ящик, хотя самого ружья там не было – какой прок от ружья без собаки, а на той лежал запрет: Валентина Ивановна страдала невозможной аллергией на собачью шерсть. Вместо ружья Николай Андреевич держал в ящике под замком рукодельный альбом (старых времён гроссбух), куда вклеивал картинки необычайных мест, которые мечтал когда-нибудь воочию увидеть.

Валентина Ивановна разговоров мужа о путешествиях не любила и ни в какие поездки отправляться не желала. Когда Николай Андреевич заводил об этом речь, внутри неё сплетались в клубок и пульсировали тёмные лучи. Что за причуда – бежать от благодати? На участке Перескоковых вдоль одного забора стояли аккуратно выкрашенные дровяник, хозяйственный сарайчик под садовый инструмент, баня и летняя кухня с кирпичной плитой, вдоль другого произрастали кусты смородины и крыжовника, вдоль третьего – две яблони, калина, вишня и черноплодка, а у четвёртого, что со стороны дороги, тянулись ввысь купина чубушника и три стройные туи. Тут же был разбит и цветник. Валентина Ивановна со всем жаром души считала, что ничего красивее вида на её огород и цветник на свете быть не может. Даже Приоратский парк с его землебитным дворцом и прудом не шёл ни в какое сравнение. И то сказать, огурцы у хозяйки из года в год удавались на диво, да и раскидистая коробо́вка, чьи яблочки были словно и не яблочки, а свежая, брызжущая сладкой помадкой конфета, цвела так, что светилась в сумерках и под ней можно было ночью играть в домино. По мнению Валентины Ивановны, уж если кому приспичило странствовать, то пусть отправляется на Белое озеро в Дворцовый парк или в Орловскую рощу – дальше, поди, и некуда.

В небесах над Приоратским парком и летом, и зимой с гортанным плачем кружили чайки, отказываясь, как и утки на здешних прудах, улетать в края, не знающие кары небесной – льда и снега. Их крики приводили Валентину Ивановну в умиление: вот же – не только люди, но и другие существа способны плакать от счастья, что обрели лучший на свете дом, который незачем покидать. Поэтому, должно быть, нытьё детей, желавших посмотреть на жирафа в Петербургском зоопарке или пронестись по американским горкам на Крестовском острове, служило для матери наглядным свидетельством того, что чада её – благоденствуют, хлебая на захолустной, вполне на вид сельской улице Сойту, тихой, смирной и грязной, как овца, счастье полной ложкой.

– Чаечки мои, – говорила она детям, ни минуты не сомневаясь, что рано или поздно они по достоинству оценят место, где им повезло явиться на свет. – Птенчики золотые.

Вечерами и праздными воскресными утрами сидели в зале у телевизора. Если невзначай попадалась передача о путешествиях, Валентина Ивановна сразу переключала канал – и все смотрели новости о катастрофах, уголовщине и войнах или какое-нибудь шоу с поющими или острящими дарованиями. Эти программы годились как нельзя лучше: их участники, на вкус хозяйки, сплошь походили на шлюх и гомиков – и это внешний мир, начинающийся сразу за оградой участка, сделал их такими.

– Мама, я не верю, – оспаривала материнский приговор Светлана.

– Верят или не верят – в выдумки, – отвечала мать. – А то, что я говорю, – правда. Верить в неё или нет – не обязательно.

Внутри своего жилища Валентина Ивановна тоже разводила зелень – фикус, бегония, калатея, весенняя рассада на подоконниках… Особая гордость – араукария в кадке, хвойная красавица родом из поднебесных Анд, чьи ветки располагались строгими аккуратными ярусами, как шайбы-блины, нанизанные на стержень детской пирамидки. Араукарию наряжали на Новый год вместо ёлки, и той определённо нравилось её царственное положение – она выглядела свежо, топорщила зелёные иголки и от одного Нового года до следующего прибавляла в росте. Этот заморский экзот вызывал у Валентины Ивановны приступы трогательного восторга: как же, семечком или крошечным саженцем прибыл издалека, и вот – обжился, и хорошо ему, и растёт, и, в отличие от сумасбродного Николая Андреевича, ни в какие дали не стремится.

* * *

То пернатым взмахом, то черепашьей поступью сменялись годы. Иной раз небо от жары было белым, как атласная простыня, иной раз становилось стылым и прозрачным, как тонкий лёд весеннего заморозка, иной раз озарялось молниями и по нему катился тяжёлый длинный гром. Но после в дырах разорванных туч неизменно взблескивали звёзды.

Росла не только араукария, росли и дети. Пока были малы, они верили, что в распоряжении у них есть только сегодняшний день, который никогда не повторится, а стало быть, уповать на что-то иное – нелепость, вздор. Они ощущали это во всей полноте чувств и с наслаждением отдавались на волю прекрасной, мучительной и в итоге всё равно непонятной жизни.

Повзрослев, они, как водится, включили в план строительства своей судьбы и придушенное в детстве любопытство к