За Камнем - Галина Ивановна Пономарёва

Галина Пономарева

За Камнем

© Пономарева Г. И., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

За камнем

Глава первая. Большой камень

Шумит уральская тайга. Вот-вот упадёт снег, закружит вьюга, завоют метели, пурга занесёт все тропы. Таёжный зверь приготовился к зиме. Стылая, ещё не прикрытая снегом земля усиливала холодные ветра, спускающиеся со старых гор. Огромные скалы сжимали с обеих сторон узкую тележную дорогу. Северные ветра разбудили вековые ели. Хвойные великаны покачивали своими зелёными вершинами, словно удивлялись тому, что там, внизу, жалкие людишки бессмысленно ползут по каменистой ленточной дороге. Угрюмый Большой Камень неприветливо встретил пришельцев. Сбросивший листву лес, хмурое небо, пронизывающий до самого нутра северик безжалостно сулили людям новые испытания. Чужаки тоскливо жались друг к другу, словно искали поддержки и защиты.

Немногочисленный обоз из пяти подвод с людским скарбом, детьми, жёнками и десятком мужиков двигался по бесконечному уральскому пути в неведомую Сибирь. Обозные лошади, отощавшие и выбившиеся из сил от долгого пути, плелись медленно, волоча поклажу и людей. Серая петляющая лента дороги уходила всё выше и выше, уводя обозников в горы. Что заставило этих людей пуститься в опасный путь?

Причиной тому была православная вера. Раскольники, вероотступники, не принявшие никонианство, шли в неведомые края в поисках сказочной и счастливой страны Беловодья. С берегов Белого моря, освоив северные русские земли, они вновь уходили от царской власти, от преследований и гонений. Немало раскольников осело на Каменном поясе, заложив новые поселения.

– Тятя, пора передохнуть! Детишки и бабы устали. Хворым тоже отдых нужон! – повернувшись лицом к угрюмому ездоку, обратился не по годам крепкий юнец, правивший лошадьми первой навьюченной подводы.

Матвей Афанасьевич, так звался тот, к кому обратился возница, задремавший от усталости нелёгкой, затянувшейся на несколько месяцев дороги, очнулся, соскочил с подводы, внешне придав лицу и телу бодрости и бравады.

– Да, сынок, правда твоя! Отдых нужон всем! Скоро станем! В горах ночь приходит быстро. Потерпеть надобно малость. Давай мне вожжи, а сам приляг тута.

– Нет, тятя, я ещё могу лошадьми править. Мамку жаль, тяжко ей, хворь не отпускает! Отвару бы отпить дать!

– Ничего, Тишаня, чуток ещё осталось проехать. Гляди пристальней на дорогу. Смеркается. Скоро ужо встанем.

– Тятя, глянь-ка! Человек на дороге!

Прищурив глаз, Матвей стал напряжённо всматриваться в указанную сыном сторону.

– Верно, человек! Сынок, давай мне лошадей, а сам быстрёхонько к обозникам сбегай. Скажи мужикам, чтобы ружья приготовили. Неровён час, опять придётся от лихоимцев отбиваться!

– Тятя, ты глянь на него! Одёжа истрёпана, да не по сезону одет! Беглый это, каторжник! Упал однако!

– Ладно, сиди тута! Пойду погляжу, что за человек. Стойте и ждите моего сигнала!

Матвей Афанасьевич, являвшийся старостой беспоповской старообрядческой общины, крепкий, черноволосый, до сорока лет, не отпуская ружья, пошёл к упавшему. Тот лежал без движения. Подойдя к незнакомцу, нагнувшись над ним, Матвей встретился с его пристальным взглядом.

– Кто таков? Куда путь держишь?

Лежавший молчал. Глаза его глубоко ввалились, лицо было чёрным, длинные, давно нечёсаные волосы спутались с бородой. Впалые щёки подчёркивали широкие скулы. Было ясно, что незнакомец давно голодает.

– Пить! Пить! Холодно! – еле прошептал он.

– Куда путь держишь, мил человек? – В голосе Матвея слышались нотки сострадания к несчастному.

Произнеся жалостливые слова, незнакомец и вовсе лишился сознания. Он закрыл глаза, дыхание его стало прерывистым и неровным. Верно, силы совсем покинули его.

– Сюда! Езжайте сюда! – закричал Матвей и замахал рукой, подавая сигнал движения обозникам.

Подъехавшие остановились. Мужики слезли с подвод и подошли к лежащему незнакомцу.

– Что думаешь, Матвей Афанасьевич? – обратился высокий рыжий мужичок.

– Что тут думать! Спасать человека надобно, потом и спрошать! Разбивайте стан, ночевать здеся будем, возле дороги. Бабы пущай о съестном позаботятся. Веток больше еловых наломайте да дров для кострища нарубите. Давайте, по-скорому!

Обозники засуетились. Вечерние сумерки сгущались. С гор потянуло пронизывающим холодом.

– Тихон, давай-ка, мы страдальца на нашу подводу положим! Отвар неси! А то и впрямь он богу душу отдаст!

Осенив себя двуперстными крестами, отец и сын, подняв незнакомца, который не подавал признаков жизни, бережно понесли к подводе.

Матвей Афанасьевич уложил незнакомца, укрыв лохматым тулупом, подоткнув под бока мягкую овчину. Тихон, отсыпав из небольшого мешочка припасённой травы, поспешил к разведённому общинниками огню.

– Тятя, что со страдальцем? – спросил подошедший к подводе юноша.

– Да кто ж его знает, Антипушка! Молчит покамесь! Тиша пошёл отвар варить для матери и для него. Как мать-то?

– Тяжко ей, тятя! Бредит, горит вся! Девчонки тож кашлем заходются! Не продержатся они, свалятся, как и матушка.

– Ничего, ничего! Дай отвару и девчонкам! Следи за ними, теплей кутай. Вот напоим несчастного, приду к вам.

– Вот, тятя, отвар готов! – протягивая Матвею склянку с ароматным травяным питьём, торопливо промолвил подошедший Тихон.

– Тебе, Антип, отвар для матери и дочек. Напой их хорошенько, чтоб пропотели! – отливая часть отвара в посудину и подавая старшему сыну, обратился к нему Матвей Афанасьевич.

– Хорошо, тятя, пошёл я!

Антип взял чашу с отваром и поспешил к своей подводе. Матвей, плеснув в склянку приготовленное питьё, нагнулся к незнакомцу. Тот, видимо, согревшись, открыл глаза.

– Пей, пей, сердешный! Отвар живительный! Силу даёт и недуг излечивает.

Мужчина приподнял голову незнакомца и приложил склянку к его устам. Он стал пить жадными глотками.

– Не спеши так-то! Горяч настой больно! Вот попьёшь, потом и откушаешь с нами съестного. Много-то тебе, сердешному, нельзя! С голодухи живот свело!

Незнакомец напрягся. Он беззвучно шевелил запёкшимися губами, пытаясь что-то сказать, но у него ничего не выходило.

– Молчи, молчи! Вот силушка появится, всё скажешь! А покуда лежи спокойно.

Напоив страдальца, поправив на нём тулуп, Матвей Афанасьевич поспешил ко второй подводе, стоявшей неподалёку. На ней лежали женщины и дети, занедюжившие в пути. Не раз приходилось останавливать обоз, снимать с неё умерших общинников. Могильными крестами был отмечен весь путь. И вот теперь на ней лежали больная жена и две дочери Матвея Афанасьевича. Ездовым там был старший сын общинного старосты Антип. Возле подводы суетились несколько женщин, кормивших своих заболевших близких.

– Что, Антипушко! Напоил больных? Как тут они? – обратился Матвей к сыну.

– Девчонкам вроде полегчало! А матушка бредит! Толку мало!

– Как вы, дочурки? – ласково заговорил Матвей Афанасьевич с девочками-подростками, лежавшими на устланной ветками и овчинными шкурами подводе. Девочки осунулись, но силились улыбнуться подошедшему к ним отцу.

– Ничего! Ничего! Лежите! Станет